Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья

Голые стены Анджелу

Решившись взяться за автобиографические романы, писательница из Миссури Майя Анджелу установила для себя очень строгий распорядок дня. Каждый день она вставала в пять утра, принимала душ, ехала в отель и запиралась в номере. Персоналу был дан строгий приказ снять со стен все картины, фотографии и украшения, так чтобы они оказались совершенно голыми. В номере были только Майя Анджелу, Библия, словарь и бутылка хорошего сухого хереса.

В 6:30 Майя, лежа на кровати и опершись на локоть, приступала к работе. Свободной рукой она писала в блокноте до 12:30. После перерыва, во второй половине дня, она исправляла написанное и сокращала десять или двенадцать страниц до трех или четырех. Благодаря этому она смогла закончить одну из своих книг всего за два с половиной месяца. Хотя Анджелу ночевала дома, а не в отеле, она старалась ни с кем не встречаться, пока писала, и единственным ее развлечением было раскладывание пасьянсов. По словам Анджелу, на каждую книгу у нее уходило по три колоды карт в месяц.

Анджелу было уже за сорок, когда она написала «Поэтому птица в неволе поет»[109], первое свое произведение. Полагаю, что авторы, которые, как и она, поздно приобретают привычку профессионально писать, с большей тщательностью подходят к каждому шагу – как человек, который впервые садится на велосипед в зрелом возрасте. То, что другие делают естественно, они совершают сознательно. Но то, как Анджелу перегибала палку в создании идеальной атмосферы для письма, наводит нас на важную мысль: для автора найти подходящее место для написания книги почти так же важно, как найти собственный голос.

Сумасшедший, от которого не пахнет дурно

Я печатал эту книгу по большей части в двух кафе в Сантьяго и в двух других в маленьком городке А-Гуарда в устье реки Миньо. В каждом из них я провожу по три-четыре часа подряд и выпиваю там лишь пару чашек кофе – но не из-за скупости, а потому что я не Бальзак и мой организм не выдержит большей дозы кофеина. Мне всегда было интересно, что обо мне думают официанты; боюсь, ничего хорошего. В одно из этих кафе в А-Гуарда каждый день приходит старик с кожей, пятнистой, как банановая кожура. Обычно он садится за соседний с моим столик и читает книгу с помощью увеличительного стекла. Образ старика с лупой любопытен и мог бы быть даже приятным, если бы не исходящая от него невыносимая вонь. Создается впечатление, что он годами не стирал свою одежду. Когда он уходит, хозяйка кафе подходит с освежителем воздуха к месту, где он сидел, и обрызгивает его с таким же усердием, какое проявлял бы ликвидатор последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Мне часто кажется, что люди в этом кафе думают, будто рядышком сидят два сумасшедших: от одного пахнет дурно, а от другого не так уж плохо. Надеюсь, я второй.

Я заставлял себя писать дома разными способами. Неопубликованный черновик моего третьего романа был написан на машинке Olivetti; думаю, вы поймете, что таскать в кафе пишущую машинку казалось мне перебором. Но самое большое препятствие – это одиночество. На предыдущей работе я находился среди большого количества людей и обнаружил: если проводить в изоляции один долгий день за другим, это может дурно на мне сказаться. Я понял, что хрупкое равновесие моего настроения требует балансировки.

Это то, как обстоит дело у меня. Наверное, у других все совсем по-иному – возможно, даже наоборот. Думаю, что требования к атмосфере, необходимой для писательства, можно выработать только на собственном опыте. Работая над «Бесконечной шуткой», Дэвид Фостер Уоллес обнаружил, что общество его девушки – слишком оживленная компания, а писать дома совсем одному – чересчур одиноко. Он решил расстаться с девушкой и завести собаку.

В тех кафе, где я работаю в Сантьяго, я обычно устраиваюсь писать за барной стойкой, где иногда бывает очень многолюдно. Но в эти кафе пускают и домашних животных, поэтому рядом со мной частенько оказываются собаки. Когда я писал одну из глав, возле меня сидел далматинец. В детстве я боялся собак, а теперь этот далматинец, вздрагивавший, когда к нему кто-то подходил, вызвал во мне нежность. Возможно ли, чтобы нежность, которую породила во мне эта собака, проявилась кое-где в этой книге?

Если я что-то и знаю наверняка, так это то, что истории живые и могут полностью меняться в зависимости от условий, в которых они пишутся, и инструментов, используемых для их написания.

Машинка, создавшая Ницше

Когда Фридриху Ницше было за тридцать, серьезная близорукость стала вызывать у него приступы мигрени – настолько сильные, что немецкий философ решил уйти с должности профессора в Базельском университете. Ницше не мог сосредоточиться на странице больше чем на двадцать минут и подумывал отказаться и от писательства. Затем он узнал, что некий датский изобретатель запатентовал одну из первых пишущих машинок. Она называлась шаровой из-за необычной формы: у машинки была вертикальная ориентация вместо привычной сегодня горизонтальной. Клавиши находились в верхней части и располагались на шарообразной поверхности (отсюда и название «шаровая»), а под ней помещалась бумага.

Шаровая пишущая машинка не только примирила Ницше с писательством, но и изменила форму его прозы. Из-за того, что проблемы со зрением едва позволяли Ницше видеть, что он пишет, а также из-за некоторых сложностей с использованием новой машинки его стиль стал более лаконичным. Его некогда длинные рассуждения превратились в афоризмы; проза также стала более телеграфной, более прямолинейной, в ней словно слышны сухие щелчки клавиш. Тексты Ницше стали такими, какими мы их знаем сегодня, во многом благодаря шаровой пишущей машинке.

Это может показаться глупостью, но во время написания этой книги я постоянно думал о Ницше и его шаровой пишущей машинке. Сама моя книга была бы разной в зависимости от того, писал бы я ее от руки, печатал на машинке или набирал на клавиатуре. Собственно, компьютер, на котором я собираюсь закончить эту книгу, отличается от того, на котором я ее начинал, хотя на самом деле он один и тот же.

Поясню: в процессе работы над текстом отвалились клавиши «e» и «o». Я их не заменил, и вместо них теперь зияют пустые места. Это неизбежно сказалось на том, как я пишу. Чтобы набрать «е» или «о», мне приходится на несколько десятых долей секунды останавливаться и сильнее нажимать на то место, где раньше была соответствующая клавиша, что замедляет поток моих мыслей. «Когда я пишу