Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья

Хорошей ее иллюстрацией является то, как сильно он ненавидел перечитывать собственные произведения. Когда ему пришлось перечитать «Войну и мир», чтобы включить роман в полное собрание сочинений, он смог увидеть только недостатки.

Мы также отмечали, что удовольствие, которое испытывал Азимов от перечитывания своих романов, нетипично: обычно все наоборот. Аргентинский писатель Сесар Айра рассказывал: когда кто-то захотел издать перевод «Пленницы Эмы» (Ema, la cautiva), короткого романа, написанного им много лет назад, возникло множество вопросов по тексту. Ничто не могло воодушевить Айру меньше, чем необходимость перечитывать свое собственное произведение (один бог знает, какая чушь там окажется!), а потому писатель решил: гораздо лучше просто придумать ответы на вопросы переводчика.

Говорят, что другой аргентинец, Мануэль Пуиг, после публикации «Предательства Риты Хейворт»[103] не мог спокойно смотреть на опечатки, которые нашлись в книге. Всякий раз, когда кто-нибудь приносил Пуигу экземпляр его романа или писатель сам брал его с полки книжного магазина, он исправлял опечатки ручкой.

Израильтянин Амос Оз, к которому мы очень скоро вернемся, уверял: когда он перечитывает хотя бы одну страницу ранее написанного, у него возникает одно из двух чувств: ему либо неприятно думать, что теперь он мог бы написать то же самое лучше, либо досадно, что он никогда уже не напишет так хорошо. Несомненно, эти чувства чередовались и даже сосуществовали в один и тот же момент. И в любом случае результатом всегда было недовольство.

Гений прокрастинации

Вторая причина, побудившая Толстого закончить «Анну Каренину», была финансовой. Ему нужны были деньги на покупку лошадей – так он пытался выйти из мучившей его депрессии. Для этого писатель согласился на публикацию «Анны Карениной» частями в журнале «Русский вестник». Это означало, что он должен был укладываться в сроки, которые привык не соблюдать.

Мало что так мотивирует к писательству, как сроки. Особенно это касается великих прокрастинаторов. А в истории литературы было мало таких прокрастинаторов, как Виктор Гюго. Французский писатель должен был сдать «Собор Парижской Богоматери» в апреле 1829 г., но даже в мае 1830 г. роман все еще не был готов. Вместо того чтобы заканчивать его, писатель предпочитал слушать щебет птиц; он даже занялся оригами, лишь бы не писать. Поскольку он не брал в руки перо, он даже не отвечал на письма; один друг сказал человеку, получившему от Гюго послание, написанное от руки, что тот должен чувствовать себя очень польщенным. Виктор по природе своей не любитель писать, добавил он. Человек, написавший «Отверженных», ленился писать обыкновенные письма! Чтобы компенсировать это, он никогда не запирал дверь кабинета, так что любой желающий мог зайти и поговорить с ним. Это может показаться великодушием, но на самом деле все было иначе: Гюго пользовался большой популярностью, и подобный шаг давал прекрасную возможность уклониться от работы.

Пока в мае того года Гюго принимал всех посетителей, один из его друзей вел от его имени переговоры о переносе срока сдачи «Собора Парижской Богоматери». На этот раз издатели дали понять, что любовь писателя к прокрастинации ему так легко не сойдет с рук. Он должен был сдать роман в декабре 1830 г. – или заплатить 1000 франков за каждую неделю просрочки.

Гюго купил себе серый шерстяной халат, флакон чернил и велел запереть одежду в шкаф. Так он был уверен, что не поддастся искушению выйти на улицу или принять гостей.

Он мог довольно точно рассчитать, сколько времени займет текст, ведь он почти не переписывал черновики – не потому, что полагался на вдохновение, а потому, что тщательно редактировать написанное ему мешала лень. «Собор Парижской Богоматери» был монументальным произведением, и уже летом Гюго знал, что оно не будет готово в срок.

Вместо того чтобы сосредоточиться на романе, Гюго ломал голову в поисках предлога, который спас бы его от штрафа издателей. 27 июля множество парижан собрались на улице Риволи и площади Пале-Рояль, чтобы выразить протест против последних указов Карла X. В сумерках они начали бросать камни и черепицу в солдат, находившихся в этом районе. Услышав, что солдаты в ответ стреляют, Гюго понял: у него появилось идеальное алиби. Во время революции 1830 г. вокруг Тюильри[104] начались бои, объяснил Гюго издателям, поэтому пришлось перевезти рукописи на левый берег Сены и спрятать в надежном месте. Но во время бегства, сказал Гюго, он потерял блокнот с результатами двухмесячных изысканий. Издатели согласились дать ему отсрочку, хотя у них были более чем обоснованные подозрения, что писатель им лжет.

Кто же тогда будет доить коров?

Писать по принуждению – пугающая перспектива для любого человека. Писатель не может жить и не писать… за исключением тех случаев, когда ему говорят, что́ именно он должен писать. У меня уже много лет звенит в правом ухе, и, если зациклиться на этом звуке, он может свести с ума. Я перестаю слышать все остальное, и моя жизнь превращается в сплошной звон. Например, так происходит со мной сейчас, когда я пишу эти строки и снова вспоминаю об этом звуке. Однако, когда о нем удается забыть, я живу совершенно нормально. Полагаю, с писательством дело обстоит примерно так же: если писать из чувства долга, по финансовым причинам, ради того, чтобы быть опубликованным, или руководствуясь требовательностью к себе, это может ощущаться как странный и сводящий с ума звон.

Амос Оз – главный герой одной из самых любопытных историй, которые я знаю на эту тему. Значительную часть жизни Оз прожил неподалеку от Тель-Авива в кибуце, то есть в трудовой общине. Именно там он начал писать, но обнаружил, что работа в кибуце не оставляет ему времени ни на что другое. Он попросил выделить ему один свободный от работы день в неделю, чтобы писать. Его желание вызвало переполох, это сочли опасным прецедентом. На собрании, где обсуждалась просьба Амоса, чаще всего повторялась одна и та же мысль: если все остальные члены кибуца объявят себя творческими людьми и потребуют освобождения от работы, кто же тогда будет доить коров? Амос был очень молод, и это тоже вызывало опасения. Один из старейшин заметил: да, Оз может стать новым Толстым – почему бы и нет, но поинтересовался, что тот знает в своем возрасте о жизни. «Пусть еще двадцать лет поработает с нами в поле, – сказал старик, – а потом пишет свою “Войну и мир”». В конце концов Амос получил один свободный день в неделю и смог написать свой первый роман.

Благодаря этой книге, названной «Мой Михаэль»[105],