Палестина 1936: «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер

24-летний Шалом Табачник, недавний иммигрант, родился в Волынской губернии в религиозной семье и рано стал ее кормильцем, заменив умершего отца. Он оказался в Палестине нелегально (ревизионисты жаловались, что Еврейское агентство постоянно отказывает им в выдаче иммиграционных сертификатов) и обосновался недалеко от Цфата в Рош-Пине, старом сионистском сельскохозяйственном поселении, где пустили корни последователи «Бейтара».

В Палестине он стал называть себя Шломо Бен-Йосеф. Возможно, этот патроним звучал более библейски, нежели старая фамилия изгнанника, а еврейский вариант имени царя Соломона — строителя Храма Израиля, раздвинувшего границы страны, — показался ему более привлекательным, нежели кроткое и мягкое имя Шалом, данное при рождении.

Днем члены «Бейтара» трудились на оливковых и табачных плантациях, а по ночам несли сторожевую службу. Как и многих ревизионистов, Бен-Йосефа все сильнее раздражала политика хавлаги, которой придерживалась сионистская верхушка, несмотря на то, что нападения продолжались даже весной 1938 г. Среди жертв засады у Ханиты, произошедшей в том году в Песах, оказался его друг, один из лидеров «Бейтара» в Берлине.

21 апреля 1938 г., в день приезда комиссии Вудхеда в Палестину, Бен-Йосеф и двое его соратников по «Бейтару» — 18-летний Авраам Шейн и 23-летний Шалом Журавин — решили отомстить. У подножия горы Ханаан, на той самой дороге, где арабы устроили резню несколькими неделями ранее, они атаковали автобус, отъезжавший от деревни Яуна, в которой, по их мнению, жили арабские боевики.

Младшие открыли огонь из пистолетов, а Бен-Йосеф бросил гранату. Они действовали непрофессионально и неумело: пули пролетели мимо цели, граната не взорвалась. Автобус продолжил путь, а пассажиры, хотя и перепугались, остались невредимы. Трое евреев спрятались с оружием в коровнике, но полиция нашла их, забрала для разбирательства и посадила в тюрьму в Акко.

«В Цфате поймали еврейскую банду», — сообщила газета «Аль-Дифа»56.

Разбирательство дела началось через месяц в Хайфе — в одном из военных судов, созданных после убийства Эндрюса. Подозреваемым предъявили обвинения, которые в соответствии с последними законами о чрезвычайном положении карались смертной казнью: незаконное владение оружием и его применение с намерением убить или причинить вред.

С начала восстания за подобные нарушения арестовали и привлекли к ответственности почти тысячу арабов. Трех повесили (еще трех казнили несколькими годами ранее — после резни в Хевроне в 1929 г.). Однако за все время мандата власти ни разу не отняли жизнь ни у одного еврея. Пятью месяцами ранее еврейский полицейский, также член «Бейтара», открыл огонь по арабскому автобусу и убил маленького мальчика, однако смертную казнь ему быстро заменили пожизненным заключением (причем он отсидел всего шесть лет)57.

«Веревки приготовлены только для арабских шей», — сетовал Халиди в своем изгнании на острове58.

Процесс в военном трибунале представлял собой вавилонское смешение языков. Защитой занимались известные тель-авивские адвокаты: один приехал из Монреаля, а другой, свободно владевший тремя официальными языками Палестины, настаивал, что переводить будет сам. Один из констеблей, вызванных на свидетельскую трибуну, говорил с таким сильным североанглийским акцентом, что его с трудом понимали даже соотечественники. Отец Журавина заявил на идише, что его сын психически болен; этот факт на немецком языке подтвердили три врача-специалиста. Двое старших обвиняемых не знали английского языка и провели бесконечные заседания, скучая и недоумевая59.

Приговор вынесли спустя одиннадцать дней; зал суда был полон. Журавина признали невиновным по всем пунктам по причине душевной болезни и до отправки в психиатрическую больницу поместили под стражу как «лицо, совершившее преступление в состоянии невменяемости». С двух других сняли обвинения в бросании бомб с намерением причинить увечья или смерть, но признали виновными в ношении и применении огнестрельного оружия.

Спустя полчаса судья огласил приговор.

«Суд приговаривает Авраама Шейна к повешению за шею до смерти. Суд приговаривает Шломо Бен-Йосефа к повешению за шею до смерти».

Пока приговор переводили на разные языки, в зале стояла тишина. Сестра Шейна разрыдалась.

«На протяжении всего процесса они проявляли спокойствие, почти безразличие, и даже перспектива виселицы не вывела их из состояния равнодушия, — писал сочувствующий наблюдатель, оказавшийся на местах для публики. — Улицы заполонили арабы всех видов и сословий. Они ждали приговор, который стал бы возмездием за арабов, повешенных тем же самым судом. Им требовался приговор, они жаждали, алкали его — и они его получили»60.

Справа налево: Бен-Йосеф, Журавин, Шейн и их адвокаты

(JI 7405){12}

В Лондон хлынули призывы к милосердию — от евреев Европы и Америки, от главных раввинов Палестины и Британской империи, от церквей и англиканских епископов. Манчестерская газета The Guardian, давно симпатизировавшая сионистским устремлениям, опубликовала передовицу с просьбой о помиловании61.

Лидеры ишува преподносили инцидент как юношеский эксцесс, прискорбное прегрешение после того, как евреи два года сдерживались, хотя лилась их кровь. Они указывали, что никто не пострадал, а наказание несоразмерно преступлению.

Вейцман телеграфировал Малкольму Макдональду, новому министру колоний, но безрезультатно — согласно военному праву, право помиловать осужденного принадлежало генералу Хейнингу, новому главнокомандующему британскими войсками в Палестине. Свидетельство о рождении, присланное по почте из Польши, убедило генерала, что второй приговоренный Шейн не достиг совершеннолетия (спустя десятилетия выяснилось, что документ оказался подделкой). Однако в отношении приговора Бен-Йосефу он остался непреклонен62.

Не дрогнул и Бен-Йосеф. Он отказался от всех попыток спасения и даже от самоубийства. Он желал показать всему миру, что евреи не боятся смерти.

Юноша оставлял послания на стене своей камеры, на клочках бумаги и в письмах. Он писал на идише матери, братьям и сестрам, жившим в другой стране. Он просил их либо забыть его, либо гордиться им — он принимает свою судьбу «с честью и счастливым сердцем»63.

В ночь перед казнью он набросал письмо старым товарищам по «Бейтару» в Польше. На ярком, но несовершенном иврите он написал: «Друзья, завтра меня повесят, и есть ли человек счастливее меня?»

Его смерть должна послужить «знаком к войне» ради национального освобождения: «Я умираю с полной уверенностью, что еврейское государство поднимется, несмотря на все преграды… Да здравствует Зеэв Жаботинский ! Да здравствует еврейское государство в его исторических границах! Да здравствует сражающаяся еврейская молодежь!» (В конце он извинялся за ошибки: «Я так и не смог выучить наш язык».)

Последнее сообщение Бен-Йосефа было адресовано Жаботинскому. «Сэр, для меня большая честь сообщить вам, что завтра я выполню священное и последнее задание в качестве рекрута "Бейтара" в Земле Израиля», — писал он. Бен-Йосеф просил своего наставника не беспокоиться: он знает, что тот заботится о своих детях как отец,