Палестина 1936: «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер

заявил он, выделив эти слова для большей выразительности. — Нельзя винить арабов за то, что они не хотят, чтобы эта страна перестала быть арабской… наша деятельность направлена на то, чтобы сделать эту землю еврейской»4.

Бен-Гурион гордился тем, что умеет превращать трудности в возможности, и в арабском восстании он разглядел беспрецедентный шанс реализовать две главные цели сионистов.

Первая заключалась в том, чтобы навсегда закрепить то экономическое разделение, которое существовало с 1936 г. Основу будущего еврейского государства могла заложить только самодостаточная еврейская экономика, не зависящая от арабского труда и способная сама себя обеспечить едой, жильем и работой. Отсюда проистекают его настойчивые требования «еврейского труда» и эйфория из-за строительства порта в Тель-Авиве.

Вторая задача заключалась в создании еврейских сил обороны, которые могли бы противостоять, независимо от британцев, враждебным действиям арабов и, более того, могли бы сохранить страну, если корона вообще откажется от Святой земли. Именно этот мотив лежал в основе его политики хавлаги. Тотальное насилие могло свести на нет все успехи евреев, достигнутые во время беспорядков, — успехи, которые возможны только с согласия правительства5.

«За это время мы добились таких успехов в нашей системе обороны, о которых с трудом мечталось. От пассивной обороны мы все больше и больше переходим к активной», — с энтузиазмом писал он. В это время в Палестине под ружьем было больше евреев, чем британских войск и полиции в совокупности. «С помощью правительства мы создали своего рода еврейскую армию, многотысячную армию»6.

Примерно в то же время делегаты из 32 стран собрались в городе Эвиан на Женевском озере, чтобы обсудить бедственное положение евреев в гитлеровском рейхе. Конференция проводилась по инициативе президента Рузвельта, который руководствовался как искренним сочувствием, так и стремлением отвлечь внимание от иммиграционных квот, активно поддерживаемых конгрессом: вот уже более десяти лет они практически закрывали ворота в Америку.

В течение девяти дней представители разных стран объясняли, почему их государства не могут принять беженцев. Франция заявила, что численность иммигрантов в ней достигла «точки насыщения». Четыре латиноамериканских государства сообщили, что не могут позволить себе беженцев вообще, не говоря уже о «торговцах или интеллектуалах». Огромная Британская империя, как утверждалось, полностью заполнена — глава ее делегации заявил, что несколько сотен евреев можно поселить в Кении или в Северной Родезии, но тамошние британские поселенцы выступают категорически против даже такого варианта. Лишь Доминиканская Республика, где правил военный режим, стремившийся «отбелить» население страны, была готова принять евреев в качестве сельскохозяйственных рабочих. Посланнице от ишува Меерсон не дали выступить. В конце конференции она сказала журналистам: «Прежде чем я умру, я надеюсь увидеть лишь одно — чтобы мой народ больше не нуждался в выражениях сочувствия»7.

Тем не менее Бен-Гурион испытал облегчение. В частном порядке он предупреждал об «ущербе, опасности и катастрофе», которые могут постигнуть сионистский проект, если иностранные государства начнут массово принимать евреев и тем самым снимут Палестину с повестки дня при решении еврейского вопроса. Он снова пытался обратить беду в возможность: да, ему хотелось, чтобы нацистская угроза была уничтожена, но, пока она существовала, политик стремился использовать ее на благо сионизма.

«Если бы я знал, что можно спасти всех детей Германии, перевезя их в Англию, и спасти только половину, перевезя их в Палестину, я предпочел бы второе, — говорил он позднее в том же году, — потому что речь идет не только о судьбе этих детей, но и об исторической судьбе всего еврейского народа». Как и каждый еврей, он надеялся спасти по возможности всех представителей своего гонимого народа, однако «высший приоритет — спасение еврейской нации на ее земле».

Гитлер, который приветствовал Эвианскую конференцию, поскольку видел в ней шанс очистить свое государство от «бракованных» жителей, сделал собственный вывод из провала встречи: если почти никто не готов принимать евреев, то их принудительная широкомасштабная высылка невозможна. Необходимо найти другое решение8.

Логика фактов

Через девять месяцев после бегства с Храмовой горы Мухаммад Амин аль-Хусейни пребывал в приподнятом настроении в своем ливанском убежище. В Эвиане практически не звучало слово «Палестина», а на родине ходили слухи, что делегация Вудхеда, которой поручили реализовать план раздела, разработанный комиссией Пиля, подумывает полностью отказаться от него. Муфтий оптимистично полагал, что Британия наконец-то отойдет от катастрофической для арабов политики создания еврейского национального очага. Возможно, она даже возьмет курс на независимость Палестины, которая есть у других арабских стран, а это откроет ему путь к возвращению домой.

Тем временем правительство Его Величества единодушно осуждало Мухаммада Амина аль-Хусейни за роль в кровавой бойне. Министр колоний писал премьер-министру Чемберлену, что нет никаких сомнений в том, кто стоит за масштабным кровопролитием, которое «позорит арабское дело». Палестинская полиция считала, что он держит в руках «все повстанческое движение». Того же мнения придерживалась и MI5: «Муфтий контролирует основное развитие движения, и его явно слушаются во всех главных вопросах»9.

Позднее ЦРУ так охарактеризовало Мухаммада Амина аль-Хусейни: «Чтобы описать его, на ум приходят имена Макиавелли, Ришельё и Меттерниха, но ни одно из них не подходит».

Он энергичный, статный и гордый; как и у многих палестинских арабов, у него розово-белая кожа и голубые глаза. Его волосы и борода… рыжие… Часть его обаяния заключается в глубокой восточной учтивости: он провожает гостя не только до двери, но и до ворот, благословляя на прощание.

«Несмотря на обаяние, муфтий безжалостен к своим противникам», — говорилось в документе, а его «мистическая преданность» арабскому делу «неразрывно связана с личным возвеличиванием и возвеличиванием его семьи». Со своей стороны, «сионисты считают, что он лишь немногим уступает Мефистофелю»10.

Хадж Амин осмотрительно не оставлял бумажных следов. Устные указания с его виллы передавались доверенным лицам среди палестинских изгнанников в Дамаске, а от них — лидерам повстанцев на местах. Смысл его посланий не менялся: невысокого уровня насилия недостаточно. Легкое кипение в кастрюле едва ли беспокоит повара. Необходимо наращивать темп операций против евреев, британцев и арабов, которые мешают ему и нации. «Стойте твердо и не расслабляйтесь, — говорилось в типичном послании, — наступает переломный момент в борьбе, и только стойкость приведет к победе»11.

Муса Алами поддерживал постоянную связь с муфтием (он жил примерно в 15 км от него в бейрутском отеле «Сент-Жорж»), но обладал совершенно иным характером. Сдержанному и рассудительному Алами не хватало харизмы, чтобы сплотить арабов против сионистской угрозы.

Племянница говорила, что ее дядя Муса не питал особой симпатии к Амину, но считал, что только тот может в такое