Палестина 1936: «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер

ее возможности». Навязывание этого бремени Палестине — «жалкое уклонение от долга, который лежит на всем цивилизованном мире. Это также возмутительно с нравственной точки зрения. Ни один моральный кодекс не может оправдать преследование одного народа ради облегчения преследований другого».

«Логика фактов неумолима, — отмечал он в конце книги. — В Палестине нельзя найти место для второго народа, если не вытеснить или не истребить нацию, которая ею владеет»21.

Армия Сиона

Святая земля веками притягивала эксцентричных людей, но в новейшей истории Палестины один из них стоит особняком. Орд Уингейт сделал для создания еврейской военной мощи больше, чем любой другой человек не из ишува, почти в одиночку предопределив будущий феномен воинствующего христианского сионизма. Этот фундаменталист, индивидуалист, арабист и сионист приходился дальним родственником Томасу Лоуренсу (которого считал прохиндеем) и заработал прозвище Лоуренс Иудейский (которое ненавидел)22.

Судьбу Уингейта предрешило воспитание: в семье на протяжении нескольких поколений культивировались традиции Библии и меча. Его дед, унаследовавший судоходную компанию, ударился в религию после преждевременной смерти жены и посвятил остаток жизни обращению евреев в христианство. Отец Уингейта, полковник, служивший на северо-западной границе Индии, присоединился к Плимутским братьям — строгой консервативной секте и старался нести Евангелие пуштунам, ревностным мусульманам; в 46 лет он женился на женщине из другой семьи Братьев, значительно моложе его.

Орд, их старший сын, рос вместе с шестью братьями и сестрами в большом викторианском доме в рыночном городке южнее Лондона. Одна из сестер описывала отца как «самое несчастное, самое одинокое существо», которое она когда-либо знала. Он часто бил детей, и Орду как старшему доставалось больше всех. Дом никогда не отапливался; зимой они согревались только верхней одеждой и видениями адского пламени («вечный страх мук ада», как вспоминала сестра). По воскресеньям они носили черную одежду, утро отводилось религиозным обрядам, а послеобеденное время — изучению Библии. «Какой-то храм мрачности, — говорил один из братьев, — самая ядовитая и подавляющая религиозная атмосфера, которую только можно вообразить».

В элитной школе Чартерхаус Уингейта практически не замечали. Один человек вспоминал о нем как о «маленьком парне, похожем на крысу», другой — как о «маленьком необщительном неопрятном бездельнике, который сутулился при ходьбе». Но даже если мальчик и обижался на отца (он не оставил никаких воспоминаний на этот счет), набожность главы семьи глубоко запала ему в душу. Пока другие школьники спешили в свободное время на футбол или крикет, Орд всегда был в часовне. Когда одноклассник сказал ему, что родители берут его с собой на воскресный концерт, он пришел в ужас: «Если ты пойдешь, то подвергнешь свою душу опасности пламени ада!» В другой раз кто-то указал на маленького, бледного и в целом непримечательного мальчика, назвав его евреем. «Как необычно! — изумился Уингейт. — Есть люди, которые происходят от рода Давида!»

Он также остался верен военным традициям семьи. Двоюродный брат его отца — генерал Реджинальд Уингейт — в прошлом командовал британскими войсками в Хиджазе и занимал посты генерал-губернатора Судана и верховного комиссара Египта, и Уингейт боготворил своего «кузена Рекса». На протяжении всей жизни Орда регулярно посещали пророческие видения, и в одно из них — о неизбежности второй мировой войны — он поверил. Уингейт поступил в офицерскую школу, получил назначение на артиллерийскую базу близ Стоунхенджа и проводил время, занимаясь охотой, верховой ездой и чтением книг в чудовищных количествах. Вдохновленный кузеном Рексом, он стал изучать арабский язык в лондонской Школе востоковедения и отправился в Судан, где его фамилия уже прославилась.

Особых дел в этом скучном уголке империи не находилось (большую часть времени отнимала борьба с браконьерской охотой на слонов). Уингейт активно занимался арабским языком и получил удостоверение переводчика. Через шесть лет он использовал свой последний оплачиваемый отпуск, чтобы исследовать Великое песчаное море, раскинувшееся между Египтом и Ливией: он искал затерянный оазис, в котором, согласно арабским преданиям, скрываются огромные сокровища и водятся тысячи порхающих птиц. Во время обратного плавания он встретил необычайно красивую девушку шестнадцати лет, почти вдвое моложе его. В 1935 г. в Челси прошла скромная свадебная церемония — под звуки христианских гимнов «Быть пилигримом» на слова Джона Баньяна и «Иерусалим» на слова Блейка23.

Уингейт никогда не отличался особой успеваемостью, так что службы в академии штаба ему не предложили. Вместо этого осенью 1936 г. его отправили в Палестину в качестве офицера разведки: здесь его арабский язык мог пригодиться для борьбы с зарождающимся восстанием.

Никто бы не удивился, если бы человек с таким хорошим знанием языка и культуры арабов разделял проарабские настроения, свойственные многим палестинским администраторам. Однако в первые месяцы пребывания в стране Уингейта больше поразили достижения сионизма24.

«Удивительно, что евреи сделали и делают в этой стране», — писал Уингейт матери вскоре после приезда. Он обращался к словам пророка Исайи: «Страна необитаемая действительно начинает расцветать как нарцисс»[35]25.

«Я знаю арабский язык и арабов, не предвзят ни в их пользу, ни против них», — писал он кузену Рексу, однако чиновники администрации «все как один настроены антиеврейски и проарабски… Они ненавидят еврея и любят араба, который, хотя и стреляет в них, подлизывается к ним и заботится о том, чтобы польстить их чувству собственной важности»26.

Уингейт занялся ивритом и сообщил матери, что с запинками говорит на нем со своим еврейским слугой. Его арабский по-прежнему был гораздо лучше, и он закончил письмо матери (хотя она не могла читать по-арабски) фразой барак Аллаху фики — «Да благословит тебя Аллах»27.

Мир Уингейта целиком сформировала Библия, чьи битвы и чудеса были для него не далекими легендами, а недавними событиями. При этом ранее за пределами ее страниц евреи ему практически не встречались (к редким исключениям принадлежал тот бледный одноклассник). Первый видный сионист, с которым он столкнулся в Палестине, — Давид Ха-Коэн из Гистадрута. Это произошло в наспех устроенном военном штабе в хайфском отеле. Хотя они были совершенно незнакомы, Уингейт с жаром заявил: «Я сионист всем сердцем… Я считаю за честь помочь вам в борьбе и посвящу этому лучшие годы своей жизни». Его глубоко посаженные неулыбчивые голубые глаза пылали огнем.

Оторопевший Ха-Коэн спросил, какие книги на эту тему прочитал его собеседник. «Есть только одна важная книга на эту тему — Библия, и я досконально изучил ее», — ответил Уингейт. Он прочитал весь Коран на арабском языке и не нашел в нем ничего, кроме цветистого пустословия. Как невозможно сравнение с вечной истиной еврейского Писания, так невозможен и выбор между