(Не) родная мама. Она - мой смысл жизни - Виктория Вишневская

Подумала, что этот козёл украл у неё ребёнка? Он знает Настю? Они давно знакомы?

Её огромные, полные слёз глаза медленно поднимаются на меня. Она моргает, будто не верит.

— У тебя?..

— Я забрал их с игровой, чтобы они пообедали. До тебя дозвониться не мог — ты телефон в кабинете оставила.

Плечи Арины тут же опускаются, и я слышу её тяжёлый, сдавленный выдох. Она обессиленно опирается на стенку, хватается за голову, будто пытается удержаться на плаву в буре собственных эмоций. Я поддерживаю её за талию — она словно тряпичная кукла, едва держится на ногах. Дышит прерывисто, бормочет что-то себе под нос, пытаясь прийти в себя.

— Кто это был? — не выдерживаю, бросаю вопрос. Она не поднимает головы, только качает ею из стороны в сторону. И вдруг в тесном лифте раздаётся тихое, жалобное шмыганье носом. А следом — глухой, сдавленный рёв.

Плачет?..

Я сглатываю — страх сжимает горло. Больше всего в жизни я боюсь плачущих женщин.

Она перенервничала. Из-за этого мужика, из-за дочери…

Но в следующее мгновение цепенею уже я — Арина вдруг бросается вперёд, зарывается лицом в мою футболку и… плачет.

Глава 37. Арина

Утыкаюсь лицом в мягкую ткань футболки бывшего мужа. Да, я слабачка. Да, плакса. Но мысль о том, что Настя могла пропасть, накрывает меня волной отчаяния.

Я не могу успокоиться, не могу остановить слёзы, пытаюсь дышать, но воздух будто застревает в горле. Я дышу часто, прерывисто, как будто меня кто-то преследует. Футболка пахнет порошком и чем-то неуловимо мужским, родным.

Слёзы текут сами, без спроса, обжигая щеки. Горло саднит, руки предательски дрожат. Я прижимаюсь крепче, чтобы не распасться на кусочки прямо здесь, в тесном лифте.

Август, не говоря ни слова, обнимает меня одной рукой. Его ладонь широкая, уверенная, тёплая. Он чуть покачивает меня, как маленького ребёнка, и говорит тихо, почти шёпотом, прямо в макушку:

— Настя в порядке. Слышишь? Она у нас в номере. Играет с Машей. Всё хорошо.

Я молчу, не могу выдавить ни слова — язык словно онемел. Сердце всё ещё бьётся больно, но уже ровнее, спокойнее. Я вдыхаю поглубже, шмыгаю носом. Дыхание постепенно возвращается.

— Точно? — шепчу я в его грудь, боясь услышать что-то другое.

— Точно, — кивает он, не отпуская меня. — Ждут официанта с едой. Уверен, уже нашли, чем заняться.

Лифт гудит и медленно ползёт вверх. Я вытираю ладонями мокрые щеки, оставляя влажные пятна на его футболке. Вокруг становится тише, тревога в голове постепенно стихает, как сирена, которую наконец выключили. Я пытаюсь взять себя в руки.

— Прости, — говорю я автоматически, голос дрожит. — Я сорвалась.

— Не извиняйся, — спокойно отвечает он. — Пошли.

Двери разъезжаются в стороны. Мы выходим на последний этаж. Август не отпускает мой локоть, ведёт меня рядом, но держит крепко, почти стальной хваткой — будто если ослабит, я исчезну.

Но у меня нет сил ни на что. Есть только желание забиться в угол и хоть немного отдохнуть, спрятаться от всего мира.

О каком долге говорил Артур? Решил повесить на меня несуществующую кражу?

Щелчок замка отвлекает меня от тяжёлых мыслей. Мы входим в комнату, и с плеч словно падает огромная гора. Я слышу детский смех — он разливается по комнате, как тёплая вода, обволакивает, дарит ощущение безопасности и покоя.

Я ищу взглядом дочку и быстро нахожу двух маленьких девочек. Обе сидят на ковре, вокруг них разбросаны листочки и карандаши. Они рисуют, бурно обсуждая солнце в правом углу, и совсем не замечают нас.

Я скидываю туфли прямо у двери и бегу к своей дочке, за которую так страшно перепугалась. Детские глазки наконец замечают меня, и Настя с радостным визгом подскакивает с пола, бросается ко мне. Я ловлю её, поднимаю на руки, прижимаю к себе, целую в щёчку.

Господи, она здесь, со мной…

— Мам! — радостно кричит она, зарываясь своими маленькими пальчиками в мои растрёпанные волосы. — Ты пришла!

— Я с тобой, — шепчу я, всё ещё не в силах до конца успокоиться. Плюхаюсь рядом с девочками на ковёр и облегчённо выдыхаю. Глажу Настю по спинке, пытаюсь разрядить напряжение, разглядываю их рисунок.

Нужно вернуть себе самообладание. Не думать об Аверинцеве, выкинуть из своей головы. Не выходит!

— Арин, — зовёт меня Август. Я неуверенно поднимаю на него взгляд, всё ещё стыдясь того, что он стал свидетелем моего срыва. Я не люблю посвящать кого-то в свои проблемы, а он невольно оказался рядом.

— Да? — отвечаю я, внутренне молясь, чтобы он не стал расспрашивать.

— Отдохни сегодня и завтра, — мягко говорит он, опираясь ладонями о спинку дивана. Он не подходит близко, держится на расстоянии, давая мне пространство. Я бросаю взгляд на его ещё мокрую от моих слёз футболку. И опять хочется провалиться сквозь землю. — Тебе нужно прийти в себя.

Я не хочу принимать помощь, но… киваю.

Слово «выходной» звучит как спасательный круг. Сегодня я точно не смогу работать после всего, что произошло. Да что уж там — я даже выходить отсюда не хочу. Вдруг снова встречу Артура? Я вроде бы не боюсь его, но всё равно избегаю.

— Спасибо, — выдыхаю с благодарностью.

— Я пока разберусь, что это было.

Он присаживается на край дивана, его взгляд становится пронзительным, серьёзным, будто он видит меня насквозь. Голос меняется — в нём появляется жёсткость, и я понимаю: этого разговора не избежать.

— Но мне нужно знать, — произносит он, не отводя взгляда. — Кто этот мужик и какие у вас отношения?

В комнате становится ощутимо тише. Даже звук мультиков будто приглушается, растворяясь в напряжённом воздухе.

Неужели об этом придётся говорить при детях?..

Но они, словно почувствовав, что сейчас произойдёт что-то важное, весело собирают свои рисунки и убегают в другую комнату. И от этого становится только хуже — теперь нет даже иллюзорного прикрытия в виде дочери. Куда деть взгляд — не знаю, глаза сами ищут спасения в узорах на ковре.

— Арина, — мягко, но настойчиво добавляет он, его голос звучит почти ласково, но в нём стальная нота. — Мне действительно нужно это знать.

Я молчу. Слова тонут где-то глубоко внутри, не находя выхода. Не хочу думать об этом мужчине. Не хочу снова вспоминать, как меня накрыла паника, как я вдруг стала такой беспомощной, что могла только слушать, не в силах сопротивляться.

Нет. Сейчас я не готова открыться Пятницкому, не готова признаться, что моя жизнь без него была совсем не простой. Что я не справилась.