Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

На юг от *Хэнской горы и от *Сянской реки все те из ученых, кто титул имел кандидата на службу (цзиньши), непременно считали Цзы-хоу своим настоящим учителем, а те, кто прошел через школу его, его устных учений и личных программ, их творчество стильное все содержит в себе строжайший уклад, им стоит нам полюбоваться!

Когда его вызвали снова в столицу и снова заставили стать губернатором на границе, в это же время человек из *Чжуншани Мэн-дэ (*Лю Юй-си) был так же, как он, средь штрафных; ему надо было отправиться в *Бочжоу. Цзы-хоу заплакал, сказал: «Там, в Бочжоу, не место жить человеку. А дома у друга Мэн-дэ родительница живет, и я не могу допустить, чтоб Мэн-дэ в своей бедности и в затрудненьи не мог подыскать даже слов для доклада почтенной матроне. И кроме того, нет такого закона, чтоб мать вместе с сыном в изгнание шла. Я хочу попросить государя, чтоб он разрешил мне подать челобитную, где будет сказано, как я желаю сменять мою *Лю на Бо. Хотя б мне за это усилили кару, умру, но не буду в досаде». Случилось, однако, что люди об этих делах Лю Мэн-дэ доложили уже государю, и место его назначенья сменили на *Лянь, где он тоже стать должен был цыши, правителем области, близкой к границе.

Да! Да! Это так! Когда в тупике оказался ученый, тогда только вся обнаружилась честность и стойкость его. Смотрите, как нынче порою живут люди мирно в своих деревнях, закоулках, друг друга и любят, и чтут, и пьют, и едят, развлекаются вместе, друг к другу заходят, ища компаньона, смеются раскатисто, друг перед другом себя унижая; хватают друг друга за руки, готовы нутро все свое для друга вынуть и показать. На небо и солнце пальцем покажут и плачут слезами, клянясь, что ни в жизни, ни в смерти друг другу они никогда не изменят. Все это настолько правдиво, что даже как будто и веришь. Но вот как-нибудь случится беда небольшая — ну, прямо с шерстинку иль волос, — сейчас отвернутся от вас и как будто не знают… И если ты в яму упал, не только руки не дадут, чтоб спасти, но еще подтолкнут, да к тому же и камнем сверху тебя придавят — ведь все таковы! А это ведь даже зверям или варварам делать не следует, будто и для них это недопустимо! А ведь наш человек сам считает, что он своего добивался — и только! Теперь он, услышав о нраве Цзы-хоу, пожалуй, немножко хоть, но устыдится.

В то время, как молод Цзы-хоу еще был, он смел, предприимчив был в пользу других, но сам он себя ни во что не ценил, не жалел и внимания не обращал, считая, что имя и состоянье всегда он сумеет составить себе. Поэтому он и попал в вину за других, был совсем уничтожен, от службы отставлен. И когда он со службы ушел, то, помимо всех бед, у него не нашлось из знакомых, друзей никого, кто б имел и достаточно сил, и достаточный пост, чтоб продвинуть его, руку помощи дать. Поэтому он так и умер в далеких краях.

Таланты его миру не пригодились, путь правды его не шел в его время совсем.

Представим себе мы, что он, наш Цзы-хоу, в то время, когда занимал он большие посты при дворе, в министерствах и в прочем, держал бы себя в узде и мог бы себя вести, как он вел себя в бытность военным чиновником и пограничным, конечно, он не был тогда бы в опале, а если б и был, то нашлись бы тогда средь людей посильнее, кто вызволить мог бы его из опалы, и он обязательно снова на службу вступив, больше не был бы беден, нужды не терпел бы. Однако, с другой стороны, если б он, наш Цзы-хоу, не был бы в долгой опале и если б нужда и трудная жизнь не дошли до пределов, то, несомненно, что даже в своем превосходстве над всеми другими он в стильных своих композициях, в литературе никак не сумел бы своими лишь силами, в общем, добиться того, чтоб его сочиненья прошли б непременно в потомство, как это мы видим теперь. И если мы даже допустим, что он, наш Цзы-хоу, добился б того, чего так он желал, а именно — быть полководцем, министром на время хотя бы, и этим одним заменить то другое, то тут кто бы выиграл и кто б проиграл, наверное, люди нашлись бы, которые это могли б усмотреть.

Цзы-хоу скончался, когда был *четырнадцатый год правления в девизе Гармонии первообразной, в одиннадцатой было луне, восьмого числа. Ему было сорок семь лет. В пятнадцатый год, в день десятый седьмой луны, схоронили его, привезя домой гроб, у могилы отцов, что в *Ваньняньском уезде.

У Цзы-хоу есть дети. Двое из них сыновья, старшему имя Чжоу-лю, ему лишь четыре года; младшему имя Чжоу-ци, он родился, когда умер Цзы-хоу. Есть двое его дочерей, они обе очень малы.

Расходы, что были нужны, чтоб его удалось домой привезти и там схоронить, были сделаны все прокурором, а именно Пэем, господином Син-ли, что родом из мест к востоку от *Желтой. Син-ли человек очень честный и строгий, раз скажет он «да», то это уж важно. Он дружбой был связан с Цзы-хоу, Цзы-хоу — тот тоже все силы ему отдавал, но был лишь ему он всецело в жизни обязан. Лицом, хоронившим Цзы-хоу в ваньняньской могиле, был сын его дяди, Лу Цзунь. Цзунь родом из Чжо. Это очень солидный, тактичный во всем человек, ученый, который к науке не знал никогда равнодушья. С тех пор, как Цзы-хоу был прогнан со службы, он с ним поселился вместе с семьею и так вплоть до смерти его не бросал. Когда ж он отправился в путь, чтоб Цзы-хоу в могиле устроить, он вместе с тем взял на себя наблюденье над домом Цзы-хоу и вел все дела. Может быть, он доведет их, как начал, до самого их завершенья.

Прощальное слово: «Это склеп, где Цзы-хоу. Он покоен и крепок, чтобы дух Цзы-хоу был на пользу потомкам!».

Лю Цзун-юань