Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

САДОВНИК ГО-ВЕРБЛЮД

Го-Верблюд (не знаю я, как было ему имя спервоначала) болезнью скрючен был, горб ясно выдавался, и он ходил, согнувшись до земли, и было сходство у него с верблюдом. Поэтому односельчане прозвали его Верблюдом. Узнав об этом, Го сказал: «Конечно, я считаю, что это так». И вот он забыл свое имя и сам себя зовет Верблюдом (так говорят, по крайней мере). Его деревня называется Фэнлэ, лежит на запад от *Чанъани. Верблюд наш промышляет посадкою деревьев. Всегда бывало так, что богачи чанъаньские и знатные персоны — любители деревьев для забавы и удовольствия, а также те, что фруктами торгуют, все как есть наперебой его к себе зовут, чтоб поучиться у него искусству сажать и наблюдать деревья. Ведь те, что он садил иль пересаживал бывало, — все как одно (других и нет) отлично жили, развивались, цвели, давали ранний плод и разрастались пышно. Другие если что посадят, то, даже подсмотрев, как садит Го, и подражая ему во всем, никак не могут с ним сравниться в результатах. Какой-то человек стал спрашивать его, как это так. Го отвечал: «Верблюд ваш не умеет дать долговечность дереву и плодовитость. Все дело в том, что я умею идти вслед дереву, туда, где в нем сидит природа, небо — использовать его живую сущность — и это все. А вот в чем состоит природа основная в посадке дерева? Корень его любит иметь простор, надо его ровно окутать, спокойно. Землю ему надо прежнюю дать; обстраивать его, ограждать надо как можно усердней. Когда посадил, не трогай его, о нем не заботься. Уйди, на него не смотри! Во время посадки береги, как свое дитя. Когда же закончил — то словно его отбрось. И тогда все, что в дереве — небо, будет полностью сохранено, и природа его живая будет также обретена. Так я не врежу его росту — и это все. И нет у меня никакого уменья делать его большим и цветущим. Я не насилую плод, не злодействую с ним — и это все! И нет у меня никакого уменья заставлять его раньше и гуще цвести. А вот те другие, что садят деревья, они поступают совсем не так. Корень у них согнут в кулачок, и землю ему они заменяют другою. Затем учиняют уход за ним, который у них то чрезмерен, а то недостаточен вовсе. Если сумеют справиться с этим и сделать наоборот, то и тогда опять-таки то любят его слишком, чрезмерно много доброты к нему являя, то вдруг бояться начинают за жизнь его, заботиться излишне. Утром все осмотрят, вечером поглядят, только отойдут прочь, снова обернутся. А то еще доходят до чего (и это чересчур!): ногтем давай скрести его кору, чтоб убедиться в том, живет оно иль засыхает; пошевелят и корешок, чтоб посмотреть, идет ли густо он. От этого жизнь дерева, его природа отходит от него со дня на день. Хоть говорят, что любят, мол, деревья, на самом деле — им вредят. Хоть говорят, что пестуют, жалеют, на деле же враждуют с ними. Всем этим люди не похожи на меня. А я, что делать я могу сам по себе?» Тот человек, что говорил с Верблюдом, еще спросил: «Скажи, возможно ль применить твой этот способ к чиновникам, что нами управляют?» Верблюд сказал: «Умею я одно — садить деревья только. А управление людьми — то дело просто не мое. Однако ж я живу в своей деревне и вижу, как начальник наших мест надоедает нам (и любит это делать!) приказами своими. Как будто бы и любит нас, жалеет, но в результате нам от них — одна беда. И днем и вечером приходит к нам чиновник и кричит: «Приказ начальника! Торопит вас пахать! Велит сажать и сеять! Смотреть за всходами своими! Скорей сучите свою нить! Скорей, проворней тките холст! Заботьтесь о своих детях и подростках! Кормите кур и поросят!»… Ударит это в барабан и соберет нас всех, ударит в деревяшку — вызывает. А мы, простые, маленькие люди, изволь готовить утром и на дню обеды, ужины, чтобы принять как надо чиновника в селе: и то боимся не поспеть! Куда уж там обогащать нам жизнь и дать душе покой? И вот откуда все наши беды, нерадивость и все такое, что видят все. Теперь как будто бы выходит, что с моим делом здесь сходство есть!»

Тогда спросивший Го об этих его делах, обрадовавшись, сказал: «Не прелесть ли? Я спрашивал его о том, как мне растить деревья, а получил в ответ искусство растить людей! Я это опишу в урок и назиданье чиновникам сих мест!»

Я ПРОВОЖАЮ СЮЕ ЦУНЬ-И

*Сюе Цунь-и (он родом из Хэдуна) собрался в путь. *Ученый Лю в прощальную трапезу ему дал мяса и вином наполнил кубок до верха ему. Потом пошел с ним, провожая, вплоть до реки, на самом берегу поил его, кормил и наставительно сказал ему вот так: «Правитель и страна… Ты знаешь ли, что должен делать ты, идя туда? А вот: ты сам — слуга народу, не помыкай народом, как слугой, — и это все.

Народ ест от земли. Из десяти частей дохода он выделит одну, чтобы нанять себе правителя, а тот обязан наблюдать, чтоб было у него в порядке все. А ныне правители с народа лишь взимают мзду, к своим делам же нерадивы — и это так везде в стране под нашим небом… Да, что тут говорить о том, что «нерадивы»? Еще возьмут да грабить его станут.

Представь себе, что ты когда-нибудь взял в дом наемного слугу, и вот он от тебя имеет мзду, но ленится работать, да еще крадет твои хозяйственные вещи. Тогда, небось, рассердишься ты очень, погонишь его прочь и взыщешь все… А ныне вот в стране под нашим небом таких людей ведь более всего. Меж тем никто в народе не посмеет дать волю гневу, их погнать со службы и с них взыскать. В чем дело, почему? Различно положение людей!

Различно положение людей, но правда ведь одна, и нашему народу каково? И если прозорливые есть люди, способные понять всю истину вещей, то как не устрашиться им и как не трепетать?»

Два года, как Цунь-и в Линлине замещает начальника уезда. Он рано по утрам встает, работает, а