Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

ночью в думу погружен. В работе он усердный человек и в думе тоже — весь забота. И вот все тяжбы улеглись, налоги тоже уравнились. И старики и молодежь не знают никаких забот. Но подлецы, нахалы — те его не терпят… Определенно, он берет с народа мзду совсем не зря. И очевидно также мне, что он-то знает, что значит страх, боязнь, настороженность в таких делах!

Я нынче здесь в бесславии сижу и униженьи и не могу участия принять в суждении о том, что называется в *каноне «обследованьем всех заслуг правительственных лиц, их выведеньем в свет иль заточеньем в мрак».

Цунь-и сейчас идет к себе на службу, и вот я потчую его вином и мясом, да к этому еще вдобавок пишу вот эти все слова.

ПРОСМОТР И ПЕРЕСМОТР СУЖДЕНИЯ О ТОМ, КАК ОН ЛИСТОЧКОМ ТУНА ПОЖАЛОВАЛ В КНЯЗЬЯ СВОЕГО БРАТА

Есть в древних повестях сказание о том, как *император Чэн взял туновый листок и, дав его своему маленькому братцу, сказал ему шутя: «Вот этим жалую тебя землей». *Граф чжоуский вошел в покои с поздравленьем, а государь сказал: «Но то была ведь шутка!» Граф отвечал: «Нельзя *Сыну неба шутить». Тогда царь брата своего, который был еще совсем дитя, пожаловал *уделом Тан. По-моему, так было поступать неправильно, нельзя. Вопрос поставим так: пожаловать своего брата государю необходимо было, да? И если да, то чжоуский граф обязан был заранее об этом поговорить с племянником-царем, не дожидаясь его шутливой выходки и случая поздравить, чтоб этим шутку закрепить. А если жаловать его не полагалось, тогда что? Тогда граф Чжоу, вышло, закрепил ту шутку неуместную царя и сделал феодалом его брата, младенца нежного еще, отдав ему и земли и людей… Как может он тогда именоваться мудрейшим из людей, сверхмудрецом? Теперь, еще: граф чжоуский считал, что слово царя не может и не должно произноситься зря, и это, мол, без всяких оговорок; вот так — и все. Неужто ж надо было ему ту шутку закреплять, лишь исходя из этой предпосылки? Допустим-ка теперь, что прихотью судьбы и к сожаленью для людей царь этим туновым листком вдруг пошутил с какою-нибудь дамой иль с евнухом своим. Что ж? Граф тогда опять, как здесь, вопрос всерьез поставив, пошел бы этим же путем? Так, что ль, выходит, или нет? Нет! Надобно сказать, что вообще все добродетели царя в том только состоят, как он себя ведет и держит. Допустим, он в своих поступках не сделал так, как следовало сделать. Тогда переменить хоть десять раз не было бы грехом! Важнее то, чтоб не давать ему менять того, что было сделано как надо. Тем более так надо утверждать, когда о шутке речь. Ведь если все, что было в шутку, придется исполнять всерьез, то выйдет так, что граф учил царя идти вослед своей ошибке. Теперь я думаю вот так: граф Чжоу помогал советами Чэн-вану, государю. Он должен был по *дао — идеалу царей земли, но без стесненья, принужденья, свободно, вежливо, с приветливым лицом, направить все к важнейшей цели, а именно к тому, чтоб государь, его племянник, устремился к великому, центральному началу — и это все. Никак не следовало б ждать, когда тот в чем-либо допустит промах, чтобы его использовать затем для упражненья в своих словах и ловких выраженьях. Тем более нельзя было связать царя и по рукам, и по ногам, иль вдруг его пустить на волю, дать ринуться вовсю, короче, трактовать его, как лошадь иль быка, которые коль в раж войдут, то будет дело никуда. Ведь даже и в семье отец и сын не могут этими путями себя в струне держать. Тем более уж те, кто именует себя, свои взаимоотношения, как государь вверху и подданный внизу! Так поступать, как граф, мог только человек мизернейший, простой, и это графу царства Чжоу и неудобно и не к лицу. Поэтому не стоит верить подобным россказням… Иные, между прочим, говорят, что всю историю с пожалованием брата в Тан так средактировал *историк придворный И.

НЕЧТО ОБ ОХОТНИКЕ ЗА ЗМЕЯМИ

На пустырях *Юнчжоу водится особая порода змей: по черному фону белый узор. Стоит коснуться ей дерева или травы — сейчас же умрут; укусит людей — ничем не спасешься. Однако же если поймать ее, высушить мясо, в пилюли целебные все обратить, то можно лечить, прекращая большую горячку, скрюченность ног, опухоль шеи, всякие злостные язвы, а если отрезать кусок ее мертвого мяса — оно убивает *троих червей. Давно уже *Великий врач, по императорскому повеленью змей этих собирал и ежегодно в два приема их представлял, как дань двору. Он нанимал людей, умевших змей ловить, засчитывая змей в земельный их оброк, — и населенье Юн друг с другом наперебой бросалось это исполнять.

Здесь есть какой-то Цзян, который, только этим занимаясь и извлекая пользу для себя, уж в третьем поколеньи так живет. Его спросил я: как, мол, ты? Он отвечал: «Мой дед от этой штуки помер, и мой отец от этой штуки помер, и вот теперь я сам, их дело продолжая, живу уж так двенадцать лет. Неоднократно был и я на самом краю смерти». Когда он это говорил, то вид имел при этом будто невеселый и даже очень, скажу, грустный. Мне стало жаль его, и я, подумавши, сказал: «Ты, что же, считаешь это злом, что отравляет жизнь? Вот я тогда пойду скажу правителю уезда, что вами здесь заведует во всем, пускай заменит он повинность тебе эту, вернув тебя к обычному оброку. А? Как по-твоему, так будет хорошо?»

Цзян огорчился чрезвычайно, и слезы хлынули потоком. «О господин, — сказал он мне, — вы, кажется, жалеючи меня, хотите дать мне как бы жизнь! Но если это так, то все несчастия мои, входящие в повинность эту, не могут и в сравнение идти с ужасною бедой, которая ведь ждет меня, когда меня вернут к обычному оброку. Ведь если б я не исполнял повинность эту постоянно, то я давно бы захворал. С тех пор, как я живу в деревне этой, прошло лет, в общем, шестьдесят, три поколения сменилось. А, между тем,