Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

сверну, заставлю замолкнуть свой разум, возьму-ка себе да уйду потихоньку, совсем не желая кривить свою правду. Вот это и есть всех плотничных дел замечательный мастер. А если он жаден до денег, вещей, и будет терпеть что угодно, не в силах отвергнуть его; и если погубит он план свой, масштабы, согнется в кривую, не в силах хранить их, да так, что стропила не выдержат — лопнут и дом весь развалится, скажет тогда он: «Не я виноват здесь…» Такое приемлемо разве? Приемлемо разве такое?

И я скажу — путь плотника похож на путь министра. Вот почему я это написал и сохраню.

Этот мастер плотничных дел — он тот самый, что в древнем быту назывался экспертом по тонким деталям и общей конструкции. Теперь он зовется заведующим матерьялом построек. А тот, повстречавшийся мне, фамилию носит он Ян, а имя ему было Цянь.

НАДПИСЬ У НОВОГО ЗАЛА САНОВНИКА НАШЕГО ВЭЯ В *ЮНЧЖОУ

Если бы кто захотел вдруг устроить в пределах жилого квартала в городе скалы, утесы, провальные бездны, озера, то надо бы было, конечно, везти камни с горы, канавы и стоки средь них прорывать, все это по кручам отвесным, опасным местам, людей доводя до полной потери их сил и до крайнего их изнуренья. Тогда только было б возможно хоть что-нибудь сделать. Меж тем поискать такую обстановку, где небо родило б само все, земля сама произвела б, — нигде таковой не найдешь. А вот сделать так, чтоб вольготно, свободно работать людям; использовать местность как следует всю и полностью все сохранить то, что есть от природы, — все это людей затрудняло в старинное, прошлое время, а нынче здесь полностью все налицо!

Юнчжоу является, собственно, только подошвою гор *Девять причуд. И тот, кто вначале обдумал, как быть с этой местностью дальше, он горы, кольцом окружающие, задумал, как стены для города нужные. Там камни встречаются вот так: торчат в непролазнейших зарослях трав. Там есть родники, что вот скрыто лежат под землей, под дорогой. Места там такие, что змеи и черви ползут, извиваясь повсюду. Места там такие, что раздолье лисицам, хорькам. Там есть превосходные рощи и, вместе, плохие деревья, чудесные видны цветы и много ядовитых растений. Все это, мешаясь друг с другом, растет как попало, усердно и буйно, и местность известна как свалка, пустырь.

Когда сюда прибыл почтеннейший Вэй, лишь месяц прошел, а он все уж привел в достодолжный порядок, и дел никаких не значилось больше. Пошел он взглянуть на эти места и им подивился. Сейчас же велел все заросли выполоть, сделать проезжими тропы-дороги. Трав навалили — словно холмы. Так все промыли — словно протоками. Взяли — зажгли, взяли — прочистили — чудные виды разом открылись. Чистое, грязное стали различны и с виду; милое, скверное — в разные встали места. Посмотреть, как все это растет: чистое, струйное, все распускается пышно. Посмотреть, как все это налито: водные массы волнами ходят в красивых извивах, камни-причуды лесом встают всюду, во всех мы их видим углах. То рядами стоят, то припали как будто они на колени; то встают во весь рост, то как будто они повалились. Пади, пещеры вьются вокруг; холмики, выступы гневно вдруг выскочат. И вот возвели с балконами зданье, чтоб было откуда смотреть на прогулке. Все части природы здесь без исключенья вполне совпадают с рисунком строенья, ему помогают в фигуре и стати, и все, что умеют, идут развивать к подножию зала, его переходов. Сплоченные горы, что там, за пределами сада, на грани высокой равнины и леса в подошве горы, виднеются там или здесь, уходя вглубь куда-то и снова являясь очам. Вблизи они манят зеленое поле, вдали же с небесной слиты бирюзой. И все это вместе встречается здесь, внутри этих самых ворот городских.

Когда все закончено было, гостей пригласили войти посмотреть, затем там устроили пир, и все веселились. Один из гостей восхвалил и поздравил, сказав приглашавшему так: «Смотрю я на ваши постройки, и знаю я ваши идеи. Ведь вы добивались того, чтобы этой землею достичь совершенства, но разве же вы не хотите добиться, чтоб нашим народам культуры достичь? И то, что сумели вы здесь отобрать все уродливое и взять лишь красивое, не будет ли это свидетельствовать о вашем желании все уничтожить, что вредно и скверно, помочь лишь великой душе человека? Вы грязное все отсюда убрали и дали теченье лишь чистой воде. Не значит ли это, что вы бы желали всех алчных повыгнать и честным дать место? Вы сели высоко и смотрите вдаль: не значит ли это, что вы бы хотели, чтоб в каждой семье был твердый порядок, чтоб в доме у каждого все было ясно. И если это так, то этот зал ваш неужели же дает вам только наслажденье в траве, деревьях, почве и камнях? Неужто дело все здесь в любованьи горой, долиной, лесом и холмом? Пожалуй, что не так: все это ведь возможность сообщить тем, кто придет сюда здесь продолжать правленье ваше, на это малое, ничтожное взглянув, понять великое начало».

Я, Цзун-юань, прошу вас разрешить мне запечатлеть на камне эти строки и вставить в стену этот камень. Пусть, значит, это я составил как назидательный канон для тех, кто *две тысячи риса имеет жалованья в год.

О ХОЛМИКЕ, ЧТО К ЗАПАДУ ЛЕЖИТ ОТ ПРУДА МОЕГО — УТЮГА

Дней восемь прошло, как я приобрел себе гору на запад отсюда. Пошел поискать, идя к северо-западу вдоль по дороге от горного входа, и сделал всего лишь двести шагов, а вот приобрел себе пруд-утюжок. Там, к западу этак шагов двадцать пять, и в том месте как раз, где водоворот и глубоко, устроена рыбья запруда, на которой и лежит бугорок.

На нем растет бамбук. Воистину, несчетное количество камней сердито там торчат довольно высоко и вылезают из земли, приподнимаясь вместе с ней: причудливы они, один перед другим. А есть такие среди них, что друг за другом сверху лезут толпою вниз, как будто лошади, волы на водопое у ручья. Другие же вздымаются внезапно, рогами вверх торчат за рядом ряд, как будто разные медведи полезли кверху по горе.

Но этот бугорок так мал: его не хватит и на *му,