Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

Начнем с воды: тот рад ей, кто мудр. Теперь же поток посрамлен, он один лишь именем глупого стал. Как это так? А вот: его течение совсем, совсем внизу, он не годится для поливок. Затем он слишком быстр и весь в камнях — большая лодка не войдет. Он весь укрыт, вода мелка, теченье узкое, и никакой речной дракон в нем жить не соблаговолит: он не сумеет в нем поднять с дождями тучи, и, значит, ничего полезного людям в потоке этом нет… Совсем как я! Раз это так, то позволяется его глупить, хоть это и зазорно.

Но древний *Нин У-цзы был глуп всегда, коль не было пути в его родной стране. То был мудрец, игравший роль глупца. *Философ Янь весь день не возражал — совсем глупец! Но он был очень мудр, играл лишь роль глупца. Ни одного и ни другого нельзя и впрямь считать глупцами! Я ныне на своем пути обрел уж праведных людей, но сам от правды отошел и против жизни бунтовал. Поэтому из всех, кого глупцами называют, нет никого, к кому бы это шло скорее, чем ко мне. А если это так, то в мире нашем нет и не найдется никого, кто мог бы спор со мной вести за этот вот поток, и я могу названье это ему присвоить полновластно. Хоть людям от него нет пользы никакой, но он ведь мастер отражать в себе природу всю в ее многообразье. Он чист, сверкает, как алмаз, прозрачен весь до дна, Звенит, поет он, как металл иль камень дорогой. Он может ведь дать человеку-глупцу, счастливо смеясь, любоваться им всласть до восторга, да так, что тому ни за что от него не уйти.

Так вот, хотя я и не пришелся к толпе людей, но тоже сам себя я утешаю; сижу за мастерством своим литературным, в нем промывая всю как есть многообразную природу, и в нем держу, как в оболочке, все сотни форм ее, и нет на свете ничего, что от меня бы ускользнуло.

Итак, я глупыми словами пою поток Глупца. Пою неистово, вовсю, не избегая ничего; затем смиряюсь и мрачнею и возвращаюсь вместе с ним со всем живым к небытию. Вздымаюсь затем к первозданному в небе эфиру, растворяюсь весь в хаосе звуков и форм, неслышимых вовсе, незримых совсем… Пропадаю в безмолвии дивно высоком, и нет на земле никого, кто б меня понимал…

Теперь сочинил я стихи о *восьми подходящих местах для глупца. И вот это пишу я на камне, который стоит вот здесь, над потоком моим.

ПАМЯТНИК *ЦЗИ ЦЗЫ, КНЯЗЮ ЦЗИ

Есть три пути для очень великих людей, и первый из них зовется вот так: прямотой образцовой своей вторгаться в несчастия мира; второй говорит: закон преподать мудрецу; а третий гласит: культуру свою доводить до народа.

При *Инь жил настоящий человек, и звали его Цзи Цзы, князь Цзи. Он это высшее начало *дао в себе полнейше воплотил и этим высился средь мира своего. Поэтому *Кунцзы, когда он излагал свое ученье в цзинах, или в *шести канонах наших, со вниманием особым и усердным отнесся к Цзи.

Во время *тиранства Чжоу великое дао-начало пришло в разруху и смуту. Движенья небесных грозных велений его вразумить не могли, слова совершенных людей — мудрецов успеха совсем не имели. Нести государю свои увещанья, идти, обрекая себя на смерть, — воистину это высоко и нравственно. Но оно бесполезно было бы для храма предков моих, и я этого делать не стал бы. Оставить же жизнь себе для того, чтобы храм сохранить своих предков, — конечно, и это высокая нравственность тоже. Но этим как будто я предрешаю гибель царству родному, и, значит, и это позволить себе не могу. А были такие, которые шли по этим обеим стезям.

Но этот, Цзи Цзы, стремился сберечь свою светлую мудрость, и в мире он жил, то вздымаясь, то опускаясь; скрывал свои думы, свои убежденья, себя низводя до рядов арестантов и слуг; во мраке живя, не склонился он в скверну и, падая вниз, действовать не прекращал. Поэтому и в *«Книге перемен» есть речь о Цзи Цзы, как светлом и скорбном. Вот это и значит — своей прямотой образцовой вторгаться в несчастия мира. Когда же небесная воля к царю изменилась и люди, живущие в мире, пошли по правой стезе, тогда предъявил он Великий закон — *Хун Фань, и этим он стал учителем сверхмудрецов. И чжоуский граф по нему изложил тогда основные законы свои, положил основанье великому кодексу жизни. Поэтому в *«Шуцзине», древних писаниях, сказано так об этом: «Когда князь Цзи вернулся к себе, сочинил он тогда Великий чертеж, Хун Фань», — он этим преподал сверхмудрецу законы для людей.

Когда ж ему дали в удел *Чаосянь, то он великую нравственность дао продвинул туда и ее преподал народу. Он доброе только имел в виду, и не был никто для него слишком низок и груб. Человека он только имел в виду, и не был никто от него вдалеке. Все это он делал, чтоб ширился круг для иньских храмовых жертв, чтоб *варвары-и стали как бы китайцы хуа, и было все это культурой, идущей в народ.

Великие эти начала культуры скопились в одной личности только. Небесно-земное живет в превращеньях, а я в них постигну прямое начало!.. Великий он был человек!

«Да, да!» — я вздохну. В то время, когда династия Чжоу еще не вступила, а иньские храмы еще не упали, *Би Гань уже умер, а *Вэй-цзы бежал. Ведь если б, положим, злодейства тирана еще не назрели, а он бы и сам подох, и *У Гэн, понимая, что смута идет, решил сохранить себя, — ведь если б в то время в том не было царстве такого, как Цзи Цзы, совсем, то с кем тогда вместе было бы править? Ведь это ж, конечно, бывает и в жизни!.. Выходит, что Цзи Цзы почтенный в душе затаил смиренье, терпенье и делал все как будто, не правда ли, думая также об этом?

При *Танах, в