Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

такой-то год, построили храм ему в *Цзи, назначив моленье и жертвы ему ежегодно. А я славословлю тебя, государь мой, за то, что один ты стоишь среди образов древних, что в тексте — книге *«Ицзина», метаморфоз. Пишу тебе этот гимн.

ВОЗРАЖЕНИЕ ПО ПОВОДУ ПРИГОВОРА О ЛИЧНОЙ МЕСТИ

Подданный ваш, государь, припадая к земле, излагает свое умозренье. В правление *Небесной королевы жил некто Сюй Юань-цин в *Тунчжоуском *Сягуе. Его отец Шуан был умерщвлен уездным правителем, который назывался Чжао Ши-юань. Но сын в конце концов сумел собственноручно месть за отца осуществить ножом. Тогдашний цензор *Чэнь Цзы-ан дал мнение свое, что нужно его казнить, село ж его прославить и испросить решенья государя, чтоб записать в законы этот казус и чтоб его навек оставить в статутах наших основных.

Ваш подданный, великий государь, позволит себе здесь остаться лишь одним, кто это все считает за ошибку.

Позвольте знать, что вся основа *ли, учения о чинном распорядке для всей страны, лишь в том, чтоб помешать хаосу, беспорядку. Ли как бы говорит: не свирепствуйте из-за злодейства других, и тот, кто, как сын за отца, так действовать станет, убейте его беспощадно. Великая основа уложенья о наказаньях для преступников такая ж: все для того, чтоб помешать хаосу, бунту, беспорядку. Там тоже как бы говорят: не свирепствуйте из-за злодейства других, и если тот, кто у правления поставлен, так действует, убейте беспощадно. Как видно, в основе и то и другое вполне совпадают, но их применения в жизни различны. Никак невозможно, чтоб слава и казнь совмещались в одном и том же лице. Ведь если казнить человека, которого можно прославить, то это зовется у нас «через край» и мараньем чрезмерным законов для кары. А если прославить того, кого можно казнить, то это было бы самовластьем и вредным очень для морали и поведенья в духе ли. И если это, в самом деле, все показать пред целым светом, а также передать в далекое потомство, то те, которые стремятся, в общем, к правде, не будут знать, куда им повернуть, а те, которые бегут от всяких зол, не будут знать, чего же им держаться… И это делать государственным законом!.. Да мыслимо ли это, наконец?

Заметим, что, создав регламент свой, мудрейшие из всех людей углублялись до дна в суть вещей, чтобы твердо наметить систему похвал, поощрений и кар, наказаний; как на корне, стояли на чувствах людей, чтобы правильны стали отметки плохие-хорошие в их поведеньи, чтоб все свести к единому принципу — и это все!

И вот представим лишь себе, что перед тем, как говорить, мы разберем и мы дознаем, где искренность, где фальшь; исследуем, как полагается, где криво и где прямо; войдем во все истоки и начала, чтоб доискаться всех причин, — и вот тогда вся практика карательной системы и чинного обычая страны определенно друг от друга отойдут, и будет ясно все. И что ж увидим мы тогда? Ведь если бы отец Юань-цина не обвинялся в уголовном преступленьи и если б казнь его от рук Ши-юня шла исключительно от личной неприязни, которая собою захватила б его служебное сознанье, приведя к тому, что он обрушил бы весь свой гнев на неповинного ни в чем, и в то же время местный управитель не понимал бы, что он виноват, а прокурор дознать бы не сумел всего, что надо, — вот так и верх, и низ друг друга б заслоняли, когда же стон несется, вой, они не слышали б его! А между тем, Юань-цин сумел считать большим бесчестьем носить над головой одно и то же небо с врагом своим, *на пике спать считал нормальным делом, всем сердцем пребывал и все заботы устремлял к тому, чтоб прямо в грудь попасть врагу ножом, затем, геройски совладев с самим собой, пошел на смерть без сожаленья; все это означает лишь, что он был очень тверд в устоях нравственных своих и действовал, как долг ему велел. Все власти, кажется, должны были бы быть пристыжены до краски на лице и извиняться без конца. Какой тут мог быть разговор еще о том, чтобы его казнить?

А вот могло бы статься, что Юань-цинов отец не был свободен от вины и казнь его от рук Ши-юня против суда не погрешала. И вышло бы тогда, что тот не из-за служащего чина умер, а умер только от закона. А мстить закону разве можно? И мстить закону *Сына неба, пырнув чиновника, как исполнителя закона, являлось бы неслыханным нахальством и покушением на высшего. Схватить его, казнить и этим привести в прямое выполненье статьи закона в государстве… Какой же разговор тут может быть о прославленьи?

Затем *тот, кто судил о деле, сказал еще такое: «Человек непременно имеет сына, и сын непременно имеет отца. Когда же родной будет мстить за родного, с такой неурядицей справится кто?» Так говорить — значит, заблуждаться, и очень даже, в том, что есть *устав людей. Ведь то, что наш общественный устав зовет враждой и местью, есть случай лишь, когда обиженный придавлен и скорбит, болеет, громко стонет, пожаловаться ж некому идти. Совсем не то, что совершить проступок, попрать закон, попасть под казнь, да и грозиться так: он-де убил, и я убью! — не рассуждая далее, кто прав и кто неправ. Ведь это было б только вот что: насилье над теми, которых мало, и принужденье тех, кто слаб! Не слишком ли уж далеко зайдет подобное бесчинство, которое канон морали нашей всецело отрицает и идет напротив мудреца с его святым законом?

В *статутах древних Чжоу есть особый чин, чин мирового, который ведал лишь враждой и местью всех людей. Коль кто кого за дело убивал, он мстить тогда не позволял; кто ж мстил, того вели на казнь. А тот, кто все-таки убил, тот был врагом для всей страны. Где здесь опять-таки найти, чтобы родной мстил за родного?

В *«Веснах и Осенях», в традиции *Гунъяна, читаем так: «Если отец казни не принял (иначе говоря, казнен несправедливо), то сын платил за него местью, и это было допустимо. А ежели отец казнь воспринял свою (иначе говоря, казнен за дело был), а