Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

вот теперь вы говорите: «А я один — как я могу все видеть ясно пред собой?» Тогда выходит так, что все, кто должность эту совместно с вами занимал, опять же скажут точно то же; и те, которые потом придут продолжить тех, что ныне, опять же скажут точно то же, и каждый будет повторять: «А я один!» Тогда, скажите, кто же сможет в конце концов писать историю?

Но вот скажу: когда бы вы все, что вы знаете, читали, прилежненько, старательно писали, себе не позволяя лени, то и товарищи по должности сейчас, а также те, что в будущем придут продолжить вас, — они ведь точно так же то, что знают иль читали где-нибудь, прилежненько, старательно запишут, себе не позволяя лени. Тогда, надеюсь, не падет на землю дело это ваше и приведет в конце концов к тому, что будет ясно все. Но если этого не будет, а все пойдет лишь за словами, что скажут человеческие рты — и что ни рот, то разные слова, — а времени пройдет все больше, с накопленьем дней, то люди те, о коих вы нам говорите, как об особо особенных, тех, что фигурой высятся в мире, средь неба-земли, навряд ли не потонут в той пучине вод, о чем вы сами ж говорите, да и придет все в беспорядок и хаотическую смесь, в которой уж никто потом не разберется. Нет, тот, кто одолен стремлением к добру, не должен этим пренебречь и в этом волю себе дать. Ведь если человек действительно в себе имеет это настроенье идти и к правде и к добру, то неужели ж он, скажите, на службе будет состоять постольку лишь, поскольку над ним стоят, его блюдут и понуждают?

Да, кроме прочего всего, все эти, знаете, дела богов, чертей и духов разных плавучие какие-то во тьме блужданий разных и сомнений, ни ясности, ни сочности найти нельзя в них, а человек с прозорливостью ясной о них и говорить не будет. И вы, Туй-чжи, с умом таким, как ваш, и вы еще боитесь вот чего! С ученостью такой, как вы, Туй-чжи! Стилист такой, как вы, Туй-чжи! С речистостью, ораторством таким, как вы, Туй-чжи! С таким подъемом настроенья и, как вы сами о себе свидетельствуете, с порывом к определенной правоте и мощному ее сознанью, с такой душой, как вы, Туй-чжи! Со всем таким укладом чувств, и все ж вы говорите это! Тогда, вы знаете, выходит, что уж никому нельзя нам составленье поручить и всей истории для *Тан. И то, что светлый *Сын небес, его достойные министры, найдя историка с талантом, как у вас, и все-таки осуществить писание истории не могут — как это больно, больно очень!

Туй-чжи! Вы передумайте-ка это! И это сделайте скорее! И если вы в конце концов из страхов всяких, опасений, за дело взяться не решитесь, то надо в тот же день уйти: к чему еще об этом думать и походя решать, как быть? Теперь же надо делать, а вы не делаете дела, да тут еще смущаете людей в своем бюро — и будущих историков туда же! Все это — омраченье ваше! Себя ободрить не желая, хотите ободрять людей! Нет, это нелегко! Опасно это!

О ВОСТОЧНОМ ХОЛМЕ У ХРАМА ДРАКОНОВЫХ ВЗЛЕТОВ В *ЮНЧЖОУ

Наслажденье вообще бывает от прогулок двух типов: напоминающий нам просторы без конца, напоминающий нам таинственное нечто — вот эти два типа, и только.

Там, где местность вздымается к кручам зубчатым, выходит из области тайных укрытостей чащи и воздушная необъятность все длится и длится, там подходит прогулка под тип просторной и без конца.

А там, где мы подходим к возвышенью или к холму и под собой увидим мы кустарники, разросшиеся сплошь, которые мы торопливо сейчас же можем обогнуть, — там подходит прогулка под тип таинственно укрытой.

Если придерживаться просторного типа прогулок и к нему приложить высокие террасы-башни и длинный ряд больших палат, кружащих, вьющихся, как звезды вокруг солнца, — а с них мы можем обозреть открытым оком бурю, дождь, — то нечего винить открытый их простор. А ежели теперь использовать укромный тип прогулок, то даже если к ним прибавить густые деревья и кучи камней так, чтобы были высокие своды, как в гротообразной долине, и заросли, словно в лесистом подножье горы, нельзя будет охаять это, сказав: «Упрятано уж очень!».

Теперь так называемый у нас Восточный холм как раз подходит к типу укромных уголков. Сначала это был пустырь, лежащий где-то там, за Нишами Будды. А вот сейчас мне удалось его приобрести, включить в ограду, в северный конец пространства резиденции и места службы. Все то, что имело там вид ямы, ложбины, холма или груды, — все это я не уничтожил в его первобытных чертах. Но это я закрыл от глаз густейшим бамбуком, связал изогнутыми мостиками и насадил здесь сотни три деревьев: коричных, акаций и сосен, и елей, и наньму. Прекрасные растения, красивейшие камни пересекали уголок и вдоль и поперек. Нагнувшись, мы входим в зеленый шатер, где тенью все скрыто в безлюдьи укромном и все разрослось, заросло. Брожу я здесь неверными шагами, и спотыкаясь, и задевая, не понимая, где выход здесь. При теплом ветре здесь не жарко, а чистый ветерок — тот сам собой приходит. Беседки над водой, узкие домики столь прихотливо разбросаны здесь, что в них — вся сокровенная радость моя. И тем не менее те, кто сюда приходит, мне очень часто нарекают на то, что слишком уж запрятано-де это.

Так вот как это все! А Драконовый Взлет — прекраснейший из юнчжоуских храмов. Когда поднимаешься в высокий зал молитв, то можно видеть из него созвездье Южного Конца. Открыв большие ворота, мы можем глазом охватить теченье реки *Сян. Вот какова картина здесь простора и свободы! Но, кроме этого всего, на этом маленьком холме я тоже развернуть хочу прогулки, и если так, то как я говорил об этих двух прогулках-типах, здесь нет дефекта ни в одном, и я не погубил, могу сказать, того, что более всего подходит к этой местности.

Безлюден, безлюден и тих мой холм!

Здесь можно пожить, отдохнуть!

Глубоко-глубоко спрятан мой холм!

Здесь можно все тайное зреть!

В сырую жару уйду, убегу,

Под этот я холмик