Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

Великий покой не отходит совсем

От этой вершины холма.

О, как безлюден этот холм!

Кто ж будет мне сопутствовать в прогулках?

У меня нет таких добродетелей, как у *правителя Шао,

Который боялся, что люди придут и будут деревья рубить.

Вот почему я и пишу, и обращаюсь я с мольбой к ученым, добродетельным людям, грядущим после нас.

Лю Юй-си

ДОМУ УБОГОМУ НАДПИСЬ МОЯ

Гора — там дело не в высоте, коль есть в ней подвижник — она славна. Река — там дело не в глубине, коль есть в ней дракон — она свята. Вот это — убогий дом! Но доблесть моей души — вот его аромат! Мох следами ползет по крыльцу наверх, зеленея. Краски травы в самый занавес входят, синея. Поговорить, похохотать — здесь есть широкие ученые. Ко мне сюда иль я к кому — простых людей здесь не бывает. Здесь можно сыграть на скромнейшей лютне, смотреть золотую книгу.

Нет здесь ни дудок, ни струн, смущающих ухо. Нет ни бумаг, ни цыдул, изнуряющих тело. В *Наньяне на юге — домик *Чжугэ. В Западном *Шу — беседка *Цзы-юня. Философ наш *Кун говорит: «О каком же, скажите, убожестве речь?»

Оуян Сю

ГОЛОС ОСЕНИ

Ода

Оуян ученый ночью как-то раз сидел над книгой. Вдруг он слышит: звук какой-то появился и донесся с юго-запада к нему. Задрожав от страха, стал он в эти вслушиваться звуки и сказал: «Как это странно! Я сначала слышал звуки брызг дождя, паденья капель вместе с резким свистом ветра. Вдруг теперь галоп я слышу, бег стремительный коней и затем — «хлёст-хлёст» — как будто волны моря, взбушевавшись, ночью темной нас пугают, дождь и ветер ураганом налетают вдруг на нас. И когда они заденут по пути за что попало — «цссун-цссун-чхэн-чхэн» — медь, железо вслед тотчас же заревут. Иль еще, как будто войско, устремляясь на врага, быстро мчится… *Рты заткнуты… Крик команды уж не слышен… Слышен только шаг и топот конской рати на походе».

Я обратился к слуге-мальчику: «Что это за звуки? Выйди, посмотри, что там такое?». Отрок ответил: «Звезды, месяц белы и чисты, и лежит на небе *Светлая Река. Но нигде людских нет голосов. Этот звук — в деревьях, где-то там».

Я промолвил: «Ой, беда! Это голос осени! Зачем, зачем он вдруг явился? В самом деле, что дает нам видеть осень?

Ее краски и угрюмы и бледны. Сселась дымка, полетели тучи вверх. Ее образ — образ чистый, светлый лик. Небо — высь одна, а солнце — что хрусталь. Ее воздух — резкий, жесткий холодок. Колет кожу человеку до костей. Мысль ее живет безрадостным томленьем; горы, реки — все безмолвно, все мертво. Вот почему и голос ее в жуткой стуже резок. Стон и вой несутся в выси. Роскошные травы спорили друг с другом бархатным цветом густой зелени. Деревья, прекрасные плотной листвою своею, были нам приятны, милы, дороги. Но травы, лишь осень коснется их, краски свои изменяют; дерево, с ней повстречавшись, лист свой роняет на землю.

Что же ломает, мертвит, валит на землю, крушит? То жестокость неизбывная духа этого единого.

Да, скажу я, осень — это уголовный комиссар, а в движеньи времен года — это тень и тьма. И еще скажу: то символ войск с оружием… Стихия ж осени — металл. Она означает тот дух завершенной идеи в природе небесно-земной. Она всей душою живет в сурово-безжалостной казни.

Ведь небо для тварей природы весной все рождает в жизнь и осенью все завершает в плод. Вот почему и в музыке для осени есть нота *шан — тот тон определяет запад. И далее — ицзэ, иль нота в строе люй, что соответствует седьмой луне. Шан-нота — это «шан», что значит — повредить, убить. Когда живое существо стареет, то оно скорбит от повреждений тела, ран. В ицзэ «и» — значит убивать. Когда живое существо чересчур полно, то надлежит его убить.

Увы, что делать? Травы и деревья — существа бездушные: как подходит время им, в вихре опадают. Человек же — это тварь одушевленная, и средь тварей самый одаренный он. Сотни всяких скорбей потрясают его душу. Сотни тысяч дел мирских тело изнуряют. Если ж в недрах человека начинается движенье, то оно сейчас же двинет дух живой его природы, всколыхнет.

А тем более, когда мы знаем, как томится он мечтой о том, что его силам недоступно навсегда; как печалится о том, чего ему не одолеть… И понятно станет сразу почему — то, где сочилась киноварью кровь, вдруг стало сохлой древесиной, а где чернел черным-черневший цвет, вдруг раззвездилося звездами… Еще бы! Человек ведь не металл иль камень по природе и хочет вдруг заспорить то с травой, то с деревом в цветеньи пышном их.

Подумай же теперь, кто мой злодей с ножом в руках? И почему б я злиться стал на голос осени, скажи!»

…Но мальчик мой мне ничего не отвечал. Он свесил голову и спал. Я слышал лишь, как там, в стенах вокруг меня, трещал сверчок: «цсси-цсси»… Он словно помогал вздыхать моей тоске.

В БЕСЕДКЕ ПЬЯНОГО СТАРЦА

Кольцом вокруг *района Чу — все это будут горы. Но чащи леса и ущелья гор средь юго-западных вершин особо хороши, и ежели всмотреться в них, то там есть как букет роскошная *гора, глубокая, красивая весьма — и это будет Ланье. Горой идти верст шесть иль семь, и слышен станет постепенно шум от воды, с бульбулькающим звуком выходящей в расселине двух скал, — то будет Винный родничок. Но вот вершины повернут, дорога тоже обогнет, и там стоит одна беседка — простерлись крылья, словно птичьи, вплоть подошли и стали над водой — и это будет та беседка, где старец пьян.

Кто выстроил беседку эту? То горный был монах Чжи Сянь (С умом, ушедшим от земли). Назвавший так ее был кто? То *губернатор здешних мест имел в виду себя. Да, губернатор приходил сюда с гостями пить. Немного выпьет, а уж пьян. Летами он