Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

куда уж как высок, и потому себя титуловал «Хмельной старик». *При этом помысел хмельного старика не заключается в вине, а в здешних водах и горах. Он эту радость гор и вод всем сердцем воспринял и сопоставил образно с вином вот так…

Теперь, когда восходит солнце, когда туман в лесу раскроется совсем, иль в час, когда на небе облака уйдут к себе и меркнут в мгле утесы и пещеры, — вся эта смена света в тьму, для гор то будет утро-вечер.

Вот распустились дикие цветы и скромно пахнут; прекрасные деревья так стройны, и тень от них обильна и густа; вот ветер с инеем высоко летают в воздухе, прозрачны и чисты; спадает уровень воды, и камни выступают вверх — такими будут здесь в горах четыре времени в году. Идти туда с утра, а вечером — домой. Природа четырех времен хоть не одна и та же, но наслажденье ею без границ. А вот с поклажей на спине идут, поют среди пути; идут, под деревом стоят и отдыхают от ходьбы; те, кто из них ушел вперед, окрикнут тех, кто позади, и те в ответ им прокричат. Согнувшись, как горбун-урод, несут, несут и все идут вперед-назад, и без конца. То будет населенье Чу, что путешествует в горах.

Подходит он к ручью и удит рыбу. Ручей глубок, а рыба так жирна! Из винного источника он делает вино. Источник — прямо аромат, вино же — холод, стужа… Деликатесы гор и дикие плоды положены на стол, одно с другим и как попало — все это будет на пиру у губернатора гостям. А музыкою на пиру хмельным гостям не будут здесь ни струны и ни флейты, а вот — стрелять и в цель попасть; сыграть тур в шахматы — побить… Штрафная чарка, счетный фант везде валяются вокруг… Один встает, другой сидит, кричат, шумят — все это будет для гостей весельем на пиру.

А тот, кто с лицом посеревшим и белыми прядями длинных волос валяется здесь на пиру средь гостей, — упился это губернатор.

Пройдет момент — вечернее светило на горе; и человеческие тени пошли вразброд. К себе домой уходит губернатор, за ним и гости чередой. Лес в мрак одет теперь, и птичьи голоса то там, вверху, то здесь, внизу. Гулявшие ушли; пернатому народу теперь веселье здесь. Да, птица знает радость гор и чащ, не знает только радости людей. И люди тоже знают лишь, как с губернатором гулять и веселиться, не знают лишь они о том, как губернатор весел сам весельем их.

Теперь тот, кто, пьянея с ними, умеет слиться с радостью их, а, протрезвев, умеет на письме об этом рассказать, то губернатор сам. А губернатор кто, скажите? Лулинский Оуян Сю!

Су Сюнь

О ТОМ, КАК Я ДАЛ ИМЕНА СВОИМ *ДВУМ СЫНОВЬЯМ

И колесо, и в нем ряд спиц, и кузов с верхом, и остов меж оглоблями — все это телеге служит прямо. И только тем перилам впереди как будто делать и нечего! Однако убери перила прочь, и я не вижу уж, чтоб то была вся полностью заправская телега.

Перила — Ши! Боюсь, что ты не внешняя красивость.

Но в мире нашем все телеги, все, как есть, идут по колее. Хотя когда телегу люди хвалят, ее полезность признают, то в этой речи колее как будто места нет. Однако же когда телега рухнула и лошадь пала, то тут беда минует колею. Выходит так, что колея лежит среди и счастья и беды.

Чэ — колея! Я знаю: ты избежишь!..

Чжоу Дунь-и

О ЛЮБВИ К ЛОТОСУ

На суше, на воде, в траве, на дереве — повсюду цветов есть очень много всяких, которые достойны любованья. В эпоху Цзинь жил *Тао Юань-мин — поэт, который полюбил одну лишь хризантему. С династии же *Тан (из рода Ли) и вплоть до наших дней любовь людей сильней всего — к пиону.

А я так люблю один только лотос — за то, что из грязи выходит, но ею отнюдь не замаран, и, чистою рябью омытый, капризных причуд он не знает. Сквозной внутри, снаружи прям… Не расползается и не ветвится. И запах от него чем далее, тем чище…

Он строен и высок, он чисто так растет. Прилично издали им разве любоваться, но забавляться с ним, как с пошлою игрушкой, отнюдь нельзя.

И вот я так скажу:

Хризантема средь цветов — то отшельник, мир презревший. А пион среди цветов — то богач, вельможа знатный. Лотос — он среди цветов — рыцарь чести, благородный человек.

Да! Да! Любовью к хризантеме, с тех пор как Тао нет, прославлен редко кто. Любовью к лотосу живет со мною вместе какой поэт?

Любовь к пиону подойдет поэту из толпы.

Ван Ань-ши

СТАТЬЯ О ЛЮДЯХ, ЕДИНЫХ В НАУКЕ

На прощанье даю *Цзы-гу

В стране от *Цзяна на юг живет достойный ученый, прозванье его — Цзы-гу. Но он не из тех, кого величают достойным ученым сейчас. И я уважаю его и дружу с ним. В стране на юг от *Хуай живет достойный ученый, прозванье его — *Чжэн-чжи. Но он не из тех, кого величают достойным ученым сейчас. И я уважаю его и дружу с ним.

Эти оба достойных ученых ногами своими друг к другу не переступали, устами своими друг с другом бесед не вели. Приветов, подарков друг другу они не вручали. Наставники их и друзья были разве одни и те же?

Я изучил прилежно их слова и их деянья также: не схожего взаимно в них обоих, право, очень мало! И я сказал: они ведь изучали *сверхмудреца — и в этом все! И раз изучали сверхмудреца, то их наставники, друзья из тех, наверно, кто изучал сверхмудреца. Слова и деяния сверхмудреца как могут двоякими быть? Так и должно быть, что они друг друга мне напоминают! Когда иду в страну я к югу от Хуай, то говорю Чжэн-чжи о Цзы-гу, и Чжэн-чжи не выражает недоверья.