Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

href="ch1-34.xhtml#id581">*Жаочжоу. Я провожал его до устья озера и случаем воспользовался этим, чтоб посмотреть на этот так называемый из камня колокол. Монах из монастыря дал отрока мне с топором, и среди куч камней, разбросанных повсюду, я выбирал один иль два и ударял по ним — «цян-цян»… Я все-таки смеялся и не верил.

Но с наступленьем ночи, при лунном свете, мы вместе с Маем, уселись в лодочку одни, подъехали к стене отвесной и крутой… Огромные камни то лежа, то стоя вздымались на тысячи *чи, как будто какие-то дикие звери, или странные бесы, как лес, друг за другом желают схватить человека… А там на горе усевшийся сокол — услышавши звук голосов, он тоже поднялся в испуге, «чжа-чжа» закричал среди высей и туч… Да тут еще кто-то, что старый старик, то кашляет, то захохочет, в долинах средь гор. Говорят, это горный журавль гуаньхо. Взволнованный весь, я готов уже был вернуться домой, как вдруг над водою раздался чудовищный звук: «цзэнн-ххунн» — как колокол, без перерыва гудящий. Лодочник мой был сильно напуган… Я ж смотрел внимательно все, и что ж оказалось? Внизу, под скалою в камнях — всё дыры, отверстия, горла и щели. Не знаю, насколько они глубоки, но малые волны, вливаяся в них, заполнят — и прочь… «Ппэнн-ппэнн» да «ппанн-ппанн» — вот этот-то самый звук и производят.

Я лодку свою повернул, на обратном пути мы подплыли к ущелью средь гор. И вот мы вплываем уже в устье ущелья. А там средь течения камень огромный торчит, на котором усесться возможно хоть сотне людей. Внутри он пустой и с массою дыр, отверстий, хлебающих воду под ветром иль вон изрыгающих воду. Звучит это так: «кхан-ххан-тханг-танг», и с прежним тем звуком «цззэнг-цзэнг» и «ххунг-ххунг» он перекликается, словно музыка, словно кто-то играет. И вот я, смеясь, обращаюсь к Маю: «Ты, как узнаешь эти звуки «Цзэнг-ххунг» — это колокол, помнишь, Уи, что отлит был царем *Цзин-ваном при Чжоу. «Кхан-кхан» и «тханг-тан» — это колокол тот певучий, у вэйского бывший князя Сянь-цзы. И это доказывает, что древние люди нас не обманывают, что если глазами не видишь, что делается, и ухом не слышишь того, что тут происходит, то можно ли зря, произвольно решать, бывает иль нет то иль иное? А то, что Ли Юань сам видел и слышал, — оно, в общем, то же, что видел и я, но он недостаточно ясно об этом сказал нам. Ученый сановник, конечно, не мог согласиться на то, чтобы ночью на лодочке плавать внизу, у отвесной стены. Поэтому он ничего подобного знать и не мог. Рыбаки же, гребцы, хотя это знали, но вряд ли сумели ему рассказать. Поэтому вышло, что в мире об этом и не сохранилось, что надо. А те, кто был груб и убог, с топором отправлялись туда, чтобы им колотить по камням, добиваясь того, чего надо им было, считая затем, что всей правды они этим самым добились».

И я здесь об этом пишу, желая сказать, что я чту Ли Юаня при всей лаконичности стиля его, смеюсь над Ли Бо за убожество, грубость.

Лю Цзи

ЧТО ГОВОРИЛ ПРОДАВЕЦ АПЕЛЬСИНОВ

В *Хан есть один торговец фруктами, который ловко сохранять умеет апельсины, и у него они и в холод и в жару не портятся совсем. Как вынет их — так прямо и сияют, что яшма драгоценная до виду, по цвету ж — золото. А вот разрежешь пополам, и он вдруг сух, что ношенная вата. Я подивился и спросил: «Скажи-ка то, что ты нам продаешь, должно идти куда, в корзины и тарелки для жертвы предкам иль на парадный прием в какой-нибудь гостиной? Иль это только, чтоб блеснуть снаружи поярче и обмануть слепых иль простаков? Уж слишком, знаешь ли, ты надуваешь нас!» Так я сказал, а продавец ответил, ухмыляясь: «Моя торговля здесь идет уж много лет. Я только ей, моей торговле, и обязан тем, что кормлю себя. Я продаю их, люди берут их; и я не слыхивал, чтоб были разговоры, и только вам я вдруг не угодил! На свете, знаете, обманщиков немало, и вдруг, извольте, я один! Почтеннейший, вы не изволили подумать!

А вот возьмем теперь у нас: сидит какой-нибудь в тигровой этак шкуре и с головою тигровой на бляхе! Такой он пышный, так сияет, что ты подумал бы, что в нем весь щит, вся крепость государства. А что, по-вашему, и в самом деле он сумел бы преподать нам тактику *Суня и У?.. А вот другой здесь гордо высится своей чиновной шапкой и волочит длиннейший пояс свой… Такой надменный, великолепный! Ведь так и кажется, что это тот сосуд, что нужен высшему правительству страны! А что, скажите мне, он и взаправду может вершить такие же дела, как и древний *И иль Гао? Коль мятежники восстают, он не умеет их отразить, когда народ наш в голодной страде, то он не знает, как тут помочь. Чиновник подл, а он не знает, чем обуздать, закон разрушен, в пренебреженьи, а он не знает, как поддержать. Сидит себе и жрет амбарный рис, не зная совести, стыда. А посмотрите, как он сидит в своем высоком-высоком зале иль гарцует на большом коне! Как напивается вкусной водкой и обжирается жирным, смачным! Кто не трясется тогда от страха пред столь величественной фигурой? Кто не представит себе такого светло-сиятельного вельможу? Да и куда б он ни пошел — снаружи золото или яшма, внутри ж поношенная лишь вата!..»

Сидел я молча, ничего ему не мог я возразить. Ушел к себе и стал раздумывать над тем, что он сказал мне, и мне казался он каким-то вроде *Дунфана, древнего остряка. Уже не использовал ли он свой апельсин под гневный выпад против жизни и в ненависти к подлости людской?

ПРИЛОЖЕНИЯ

В. М. Алексеев

ПРИМЕЧАНИЕ К «ЛУННОЙ ПОЭМЕ»

Се Чжуан (421—466 н. э.) — современник плеяды блестящих поэтов-параллелистов, с раннего детства (с семи лет, как уверяет его биограф) удивлял всех своим литературным дарованием, так что император, взглянув на представленную ему оду семилетнего поэта, сказал со вздохом изумленья: «Вот, говорят, что поле, засеянное ланем (индиго), рождает дорогую