Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

И тогда понимаю и знаю, что те, кто зовется достойным ученым, они друг другу подобны, а также, друг в друга поверив, друг в друге не усумнятся. Цзы-гу сам написал и мне вручил стихи «Я думаю о друге».

Примерно, в них он говорил, что он хотел бы помощи взаимной, чтоб нам дойти до *Точки Правды и только лишь на ней остановиться. Об этом же мне говорил Чжэн-чжи. Но, слушайте, спокойно себе ехать иль медленно идти, чтобы вступить во двор той Точки Правды и посетить ее в ее покоях, без этих двух достойнейших ученых, кто мог бы это?

В былые дни я сам сказать бы не посмел, что я могу того достичь. И я бы выразил сейчас одно желанье, чтоб их иметь иль слева или справа — вот так! Пускай помогут мне они войти — вот это так!

Да, да! Чиновник имеет свою ответственную службу. А личная наша жизнь привязанности тоже знает. Встречаться и вместе быть нельзя же постоянно нам! И вот я написал статью о людях, единых в науке, и ею прощусь я теперь с другом моим Цзы-гу. Да будет это как напоминанье, а также в утешение ему!

Су Ши

НЕЧТО О ПОСЕВАХ

Скажите, наблюдали ль вы когда-нибудь посевы у богатых? У них прекрасные поля и этих полей много. Еды у них довольно, до излишеств. И раз у них прекрасные поля и много их, то можно их чередовать, давая отдых тем, другим, и можно полностью добыть всю силу из земли. А раз еды у них хватает и даже есть большой избыток, то сеют хлеб они всегда без всяких опозданий и собирают хлеб всегда как раз, когда он полностью созрел. Поэтому хлеба богатых прекрасны: мало недозрелых и много спелых зерен. Хлеба эти хранятся долго и не гниют.

Теперь, взгляните: у меня в семье десяток едоков, а земли всего одна лишь сотня *му. Мы все используем как есть, за *цунем цунь. Мы ночь и день все караулим, смотрим, ждем. Мотыга, борона, коса и серп на наших чередуются полях, как кольца чешуи на рыбе. Между тем вся мощь земли, гляди, уже истощена. И сеем мы всегда не вовремя, до срока, и собираем, никогда не дожидаясь, пока поспеет хлеб. Ну как, скажите, при таких плохих делах мы можем вдруг иметь прекрасные хлеба?

Люди древнего мира талантами не очень-то превосходили наш мир сегодняшнего дня. Да, но в своем быту они себя воспитывать умели хорошо и не решались тратить жизнь на необдуманные цели: все ожидали созреванья своих природных сил, притом, заботливо и нежно, точь-в-точь как смотрят за ребенком, который развивается, растет. И то, что было послабее, воспитывали так, чтоб выработать крепость и силу в нем. И то, в чем пустота была, воспитывали так, чтоб довести его до полноты. Лет в тридцать шли служить. Лет в пятьдесят заслуживали чин. Так выпрямлялись после долгих лет согбенных и склоненных положений и проявляли полностью себя тогда, когда достаточность развития была вполне уж очевидна. Текли струей, когда вода (иль жизнь) хватала через край, и знать давали о себе на грани той, где ощутят переливанье полноты. Вот чем ученый человек, достойный муж, что в нашем древнем мире жил, неизмеримо выше был людской толпы, и вот чего совсем уж не достигнуть всем ученым нашим последних дней.

Я смолоду имел желание учиться. К несчастью, я всего достиг довольно рано. С тобой, мой друг, мы однокашники, и все твои успехи точно так же нельзя назвать неранними. Вот я теперь хотя б и пожелал считать себя как будто неготовым, но вся компания друзей меня все почему-то хвалит, выдвигает… Нет, нет! Мой друг, ты должен, я скажу, от этого уйти и обратиться к прилежнейшим занятиям своим. Учись как можно больше, от жизни же бери как можно поскромней. Копи в себе до толщи благородной и поскупее трать. Вот что тебе я заявляю, друг, на этом ты и стой!

Поедешь ты теперь домой. Проездом будешь и в столице. Ты там спроси, там некто есть, которого зовут *Су Чэ, Цзы-ю — так-то — мой младший брат. Ему ты также говори вот это все!

*КРАСНАЯ СТЕНА

Ода первая

Осенью *года под знаками «жэнь» и «сюй», в тот день, как полна седьмая луна, ученый Су Ши со своими гостями на лодке плыл и в этой прогулке под Красной Стеной очутился. Чистый ветер потихоньку веял, и на воде волна не поднималась. Подняв вино, я пригласил гостей продекламировать стихи о «Светлой и белой луне», пропеть главу о «Милой скромной, о ней»… Еще мгновенье — и луна восходила уж там над горами с востока, качаясь-шатаясь по небу в созвездьях Ковша и Вола.

Белые росы легли через *Цзян, водные светы с небом сплелися… Мы дали тростинке-ладье плыть всюду, куда ей идется, и выплыли вдруг на безбрежность просторов на тысячи *цин. О водные глади, о водные шири! Я словно приник к пустоте, я словно помчался на ветре, не зная, не видя, где будет стремленью, движенью конец. Порхаю, взлетаю! Словно мир весь оставив, презрев, я стою одиноко над миром. Как крылатый святой, существо свое преображаю и вздымаюсь в святую обитель бессмертных живых существ.

И вот тогда я пил вино, возвеселился чрезвычайно, бил лодку по борту и пел. И песнь моя была:

Кормовое весло — коричное… да!

А гребное весло — орхидейный ствол.

Вот ударю я веслом по воздушному светилу — да!

Поплыву навстречу волн, их текучему сиянию.

Как бескрайни, как безбрежны, да, безбрежны, все мои воспоминанья!

Устремлюсь мечтой к прекрасным людям, людям, где ж они?

Там, в одной стране под небом!..

Один из гостей играл на свирели сяо. Он стал теперь мне вторить в такт.

Однако тон его вдруг как-то загудел, заныл. Там словно злоба слышалась, то словно зависть и томленье, то словно плач, то