Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

Недавно получил ваше письмо, мне говорящее о деле и служеньи историка страны. И говорится там еще, что обстоятельно об этом изложено в письме к *студенту-кандидату *Лю. И вот теперь я, наконец, увидел сам оригинал. Позвольте мне сказать, что я в душе был этому весьма не рад. Ведь там такие расхожденья с тем, что вы говорили мне, *Туй-чжи, о назначении историка всего лишь несколько годов тому назад! Ведь если говорить теперь, придерживаясь этого письма, то вам, Туй-чжи, не полагалось бы и дня прожить в историографическом бюро! Как это быть могло на самом деле, чтобы вы нащупывали мысль и настроение премьера, нельзя ли было б как-нибудь ему кисть историографа использовать как способ прославленья вас, одного лишь Хань Туй-чжи? Ведь если б это было так и в самом деле, то разве ж вы должны были, Туй-чжи, так зря принять из рук премьера подобное особое своей персоне Ханя прославленье и неоправданным порядком так вот спокойно пребывать себе в бюро, поблизости к его секретным кладовым, спокойно поедать свое там содержанье, эксплуатировать свое заведованье делом по консервации материалов старых и фактов, нужных для бюро; использовать бумагу-кисть для превращения истории страны в свою и своих личных взглядов в книгу; а деньги, забранные вами по должности историка, истратить в своих расходах по семье? Нет, те, кто в древности свой высший идеал считал в *дао — правде нашей, так не должны бы были поступать!

Затем еще: Туй-чжи, вы, конечно, считаете, что как историк вы стоите под ударами несчастья, и, чтоб избегнуть их, вы, в общем, не согласны за дело это взяться сами. Опять неправильно, и даже пуще прежнего, пожалуй. Послушайте, историк ведь, лишь называя злом дурное, хорошим доброе, в словах своих, и только в них, применял критический прием неодобренья иль похвалы, в словах одних, их наименованьях — только, и то боялся, трепетал, не смел за это взяться сам. Представимте ж себе теперь, что вы, Туй-чжи, становитесь у нас высоким цензором придворным, начальником, одним или другим, всех уголовных процедур и всех карательных процессов. Здесь ваша критика, сужденье кары иль награды, вела б к погибели людей иль к возвеличению их, и это было б на виду и очевиднейше для всех. Понятно, что тогда все ваши страхи, опасенья еще бы больше возросли! И все-таки вы бы, наверно, в приподнятом настроеньи и с видом таким же вот самодовольным входили бы в цензорский дворец, где кушали б все с аппетитом чудесным, спокойно б сидели себе, не трудясь, и ехали бы во дворец, покрикивая по пути на прохожих, что ж больше еще, не правда ль, Туй-чжи? Да, но это ведь только о цензоре речь — и то вот куда нас заводит она! А что если предположить нам, Туй-чжи, что вы сделались первым министром империи, который дает жить одним из служащих, других же казнит, одних выгоняет, других же проводит к царю, одних повышает, других исключает со службы долой — и так в своей власти он держит ученых, служащих во всей *Поднебесной империи нашей? Врагов у такого министра должно быть особенно много. А вы бы, пожалуй, опять-таки с видом приподнятым и предовольным собой входили б себе в зал правительственных заседаний, со вкусом отменным бы ели, спокойно б себе там сидели, кричали б на всех по дороге своей на улице города перед дворцом государя — и только всего. Не правда ли, так ведь? Чем это, скажите, теперь отличается от поведенья того, кто, не делал дело историка, сам себя прославляет и жалованье получает в свое удовольствие тут же?

Еще говорите вы нам, что если, мол, это не будет беда от людей, то будет небесная кара. Выходит как будто, что вы обвиняете в чем-то историков нашего древнего мира! Однако и это опять-таки крайнее лишь заблужденье!

Всегда надо нам, пребывая на том иль другом из постов, о том лишь заботиться, чтобы идти по прямому пути, и если он прям и к правде ведет, *то с него не своротит и самая смерть. А если свернул, уклонился, то самое лучшее — это сейчас же уйти с занимаемого тобою поста.

Конфуций, когда находился в большом затрудненьи и в *Лу и в других тогдашних уделах Вэй, Чэнь, Сун, Цай, Ци и Чу, то ведь то его время темно было и безотрадно: князья-феодалы его не умели использовать, как он хотел бы. И умер он лишь оттого, что не встретился с тем, кто б судьбу ему дал, а вовсе не то, чтоб причиной было его составленье *«Чуньцю», или хроники «Весен — Осеней». В эту эпоху его, даже если бы он не составил «Чуньцю», он все ж так и умер бы смертью своей, с судьбою не встретясь совсем. *Историк же И, при *Чжоуском графе, хотя регистрировал также слова и записывал факты, а все-таки встретил судьбу в нем свою и прославился этим: к тому же не надобно было какой-нибудь летописью «Чуньцю» утруждать кого-нибудь вроде Конфуция.

*Фань Е был ярый мятежник, и если бы даже своей он истории не сочинил, то все-таки род его весь целиком был бы предан, и начисто, уничтоженью.

Сыма Цянь вызвал гнев *Сына неба, *Бань Гу не воспитывал низших своих, *Цуй Хао торговал своей прямотой и дрался ею с дикарями — все эти люди не могли попасть на *правый путь великого центрального начала.

*Цзо Цю-мин по болезни ослеп, это вышло из злого несчастья. *Цзы Ся хотя сам не писал исторических хроник, но также ослеп. Таким образом, этих людей нельзя выдвигать как какое-то предупрежденье: ведь прочие вовсе подобному не подвергались и этим путем не шли в своей жизни. Таким образом, вы, мой Туй-чжи, должны соблюдать путь великой средины и не забывать о его прямоте. Не надо вам бояться за себя, бояться посторонних дел каких-нибудь и обстоятельств. Все ваши страхи, мой Туй-чжи, в том только, что неправы вы и неправы, что не напали вы на путь срединной правды. А кары и несчастья — это ведь совсем не то, чего бояться надо.

Вы говорите, вообще, о том, что в двести этих лет явилось много и военных, да и гражданских крупных лиц. Таких действительно имеем. Но