АдвокатЪ - Саша Фишер

— Альбертыч, мы же сто лет уже друг друга знаем! Что это еще такое затевается? — заплывшие жиром глазки клиента тревожно забегали.

— Верно ли я понимаю, что клиент отказывается платить, аргументируя тем, что вещь негодная? — продолжил я, продолжая писать на листе.

— Все верно, — кивнул портной.

— В таком случае вещь должна быть возвращена мастеру на исправление претензий, — сказал я и посмотрел на клиента.

Тот громко засопел и отступил на шаг к выходу.

— Афанасий Кузьмич, юноша все правильно говорит, — сказал он. — Раз жилет плох, снимайте, я исправлю высказанные недочеты.

Повисло напряженное молчание, только я продолжал скрипеть карандашом, составляя бумагу.

— Вот тут нужно будет подписать, — сказал я. — Что вы отказываетесь возвращать вещь.

— Я не собираюсь ничего подписывать! — зарычал толстяк.

— Что ж, придется обойтись подписями свидетелей, — я пожал плечами. — К счастью, вы так громко говорили, что кроме нас троих вас слышало еще как минимум семь человек…

— Альбертыч… Ну как так⁈ — всплеснул руками клиент. — Да нешто вы подумали, что я мошенник какой⁈

Атмосфера в мастерской переменилась. Клиент полез в карман за носовым платком, чтобы вытереть крупные капли пота на лбу. То ли от жары в мастерской, то ли от волнения.

— Времена нынче такие, — невозмутимо проговорил Миллер. — Это у вас, Афанасий Кузьмич, торговый дом целый, а у меня — скромная мастерская. Не получу деньги, нечем будет за сукно рассчитываться. Так что…

— Да к чему такая мелочность, право слово! — клиент принялся шумно шарить по карманам и кошелькам. — Сразу бы сказали… Вопрос, так сказать, ребром, без этих вот ваших намеков-экивоков…

Клиент выложил на стол перед Миллером две мятых купюры. Следом зазвенела мелочь.

— Три рубля сорок копеек серебром прямо сейчас, — сказал клиент. — И тогда останется еще рупь двадцать…

— Два рубля двадцать, — поправил Миллер.

— Два рубля двадцать, — согласился клиент. — Сталбыть, на два рубля двадцать могу расписку написать, ежели вы мне на слово больше не верите. В среду — край отдам. А сам не смогу, так посыльного отправлю.

— Благодарствую, — сухо сказал Миллер, аккуратно прибирая деньги. Клиент ринулся к выходу. Когда проходил мимо меня, зыркнул в мою сторону и прошипел:

— Грамотных развелось, плюнуть некуда…

— А Проку забирать разве не будете⁈ — закричал вдруг вслед толстяку вихрастый подмастерье.

Клиент ругнулся сквозь зубы и остановился.

— Да на кой-шут мне эта птица? — поморщился он.

— Афанасий Кузьмич, вы еще в пятницу обещали… — тут Миллер снял с полки предмет, занавешенный до этого покрывалом. Клетка. А внутри — хохлатый бело-желтый попугай. Который тут же защелкал и закурлыкал так пронзительно, что у меня уши заложило.

— А я говорю, себе оставьте! — махал руками клиент.

— Да не могу я его у себя оставить, он мне спать не дает! — Миллер впервые проявил эмоции и повысил голос. — Заказчиков пугает своими воплями про долги и расписки!

— Должоооок! — заорал попугай. — Должоооок! Пиши расписку!

— Да куда хочешь девай, хоть в суп! — толстяк медленно отступал к двери.

— Сычев, неси! — заголосил попугай. — Не при свидетелях! Не при свидетелях!

Подмастерье засмеялся. Снаружи тоже раздался смех — на шум сбежались мальчишки, слонявшиеся по соседству.

А вот я не смеялся. Попугай очень уж четко произнес фамилию «Сычев».

— А откуда взялся этот попугай? — спросил я.

— У купеческих жил, мне его за долги сунули, — отмахнулся толстяк. — Мол, на витрине будет сидеть, народ привлекать. А он только орет, срет и вещи портит! Все, некогда мне!

— Рррррасписку! — заорал попугай, топорща хохолок. — В оборрррот! В оборрррот! Сычев!

С невиданной для таких размеров прытью клиент выскочил наружу, только стекла задрожали.

— Сычев неси! — снова завопил попугай.

— Да замолчи ты уже, бесовская птица! — в сердцах воскликнул Миллер и снова набросил на клетку покрывало.

Стало тихо. И портной снова посмотрел на меня.

— Так вы в конторе у Емельянова, стало быть, работаете? — спросил он, вернув себе невозмутимый тон.

— Верно, — кивнул я.

— Голенев? Аркаша? — уточнил Миллер.

— Да, — подтвердил я.

— То-то мне лицо показалось знакомым… — пробормотал он и покачал головой. — Аркадий, сколько вам лет?

— Сколько есть, все мои, — уклончиво ответил я. Точный возраст Аркашки для меня пока что неизвестная величина. «Малолетний», как меня называли, значит мне нет двадцати одного года, и управлять имуществом я права не имею. Но метрик своих я до сих пор не видел.

— Вы очень мне помогли, — сказал Миллер. — Признаться, я сначала даже не разгадал ваших намерений, и чуть было не осадил. Однако, не боитесь ли вы? Афанасий Кузьмич человек мстительный и злопамятный.

— Страхом кормится безнаказанность, — ответил я. — Пока такие, как он, уверены, что их боятся, они творят, что хотят. Мы ведь с вами даже не дали делу ход, а лишь намекнули, что наглость найдется управа, так он тут же сдал назад.

— Ваша правда, — согласился Миллер. Потом задумался на секунду и медленно кивнул. — Я помогу вам с вашим сюртуком. Вы, не задумываясь, пришли мне на помощь, хотя даже не были уверены в том, что я это оценю. Это очень благородно, Аркадий Ильич. И я не могу оставить это без встречной благодарности.

Я с готовностью снова стянул свой сюртук.

— Вот, поглядите, — сказал я. — Карман нужно сделать прочнее и глубже, чтобы бумаги в него плотно помещались и снаружи ткань не топорщили.

Я объяснял задачу и показывал сразу на своем сюртуке. Миллер внимательно слушал и кивал.

— Вы как будто совесть собираетесь в этом кармане носить, — усмехнулся портной.

— Совесть легче, — в тон ему ответил я. — А бумаги опаснее.

Тонкие губы Миллера снова дрогнули, и он забрал у меня многострадальный сюртук. Из-под покрывала снова раздался вопль.

— Рррррасписку! Неси рррррасписку!

— Остап, избавься уже от этой птицы! — поморщился Миллер.

— Не надо! — воскликнул я.

— Если хотите забрать его себе — забирайте! — махнул рукой портной.

Я представил, как приношу в контору громкого и скандального попугая. Даже если я его у себя в клетушке поселю, меня там живьем сожрут. Но упускать говорящее животное, которое как-то очень уж четко и часто произносит фамилию «Сычев» мне не хотелось. Попугаи никогда не выдумывают слова от балды. Они повторяют за людьми. Значит эта птица — своего рода свидетель. Живая улика.

— Заберу, — сказал я. — Но не сегодня. Потерпите его еще пару дней, ладно?

Миллер поджал губы и принялся за мой сюртук. А я устроился на подоконнике, прикидывая, куда могу спрятать шумную птицу.

В этот момент в стекло снаружи постучали. Я оглянулся и увидел прилипшее с той стороны к стеклу лицо Федьки. Он призывно махал мне руками, а за его спиной маячила