Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин

а все раненые ваши тут реабилитацию проходят?» – «Да нет! – снова улыбнулся он. – Кого дома жинка ждет, тот к ней да к семье, ну а тех, кто передвигаться не может, или кого… – вдруг он запнулся и помрачнел, – дома не ждут, тот тут помогает по хозяйству, и ждут когда снова на фронт. Нет, ну а что, я вон и стрельнуть еще могу, и поднести… – тут он осекся, посмотрел на свои искалеченные ноги, и уже чуть тише сказал: – Подвезти ребятам БК».

Я обратил внимание, что на безымянном пальце его правой руки было кольцо. Увидев мой вопросительный взгляд, он горько улыбнулся и сказал: «После ранения, когда в госпитале меня подлатали, я ж к жене сразу поехал, к деткам, уж больно все это время сердце по ним тосковало. Помню в окопе глаза закроешь, а они как живые передо мной стоят и улыбаются, сразу так жить охота и еще хоть разок их увидеть. У нас до войны хозяйство свое было, а она у меня, жена, знаешь какая работящая… была. А как привезли меня к ней такого, – он крепко затянулся сигаретой, – «половинного», посмотрела она на меня и сказала: «Зачем привезли? Везите его обратно!» Я ей такой не нужен, такой ей в хозяйстве только обузой будет, а ей еще и хозяйство держать, и детей воспитывать, – он помолчал, – да я ее и не виню, и понимаю… а тут вроде как я, ну… (слово нужен как-то потерялось в его речи) полезен, да и среди своих, таких же».

Меня до глубины души тронуло, что в его голосе тогда не было ни толики обиды, лишь еле-еле прослеживалась грусть, а может, усталость.

«Не нужен… не нужен… не нужен… – отдавалось у меня в висках, – но как? Но ведь это для них? За них? Ради них? Вот чтоб они под мирным небом, на двух ножках, он теперь без них…»

Через несколько дней мы выдвинулись на новую дислокацию, и у меня появилась возможность созвониться со своей женой. Я долго не решался задать ей интересующий меня в последнее время вопрос: «Оль, ты мне сейчас только честно скажи, если вдруг так получится, и я вернусь домой не весь, то есть если без руки или ноги, я тебе, наверно, буду обузой?» Голос ее стал тревожным: «Любимый, у тебя все хорошо, тебя ранило, ты цел?» Вдруг голос ее сорвался на плач. «Да перестань, все у нас нормально, мы глубоко в тылу, не переживай! – успокоил я. – Мне просто интересно, как вы ко мне тогда отнесетесь?». – «Глупый, ты наш, слышишь, ты наш герой, мы тебя очень любим, а мальчишки ходят с твоей фотографией и ждут, когда ты приедешь домой, с одной ли, с двумя ли ногами или руками – главное, чтоб живой! И не спрашивай у меня больше такие глупости!»

Знаете, я не вправе сейчас кого-то винить, не побывав в его ситуации, возможно, у каждого своя жизнь своя правда, своя совесть. Но слова моей супруги вселили в меня спокойствие и уверенность, а это на войне, наверно, самое главное, я точно стал понимать, ради кого я должен, нет просто обязан выжить в этом аду! Потом, во время моей кампании, я еще не раз вспоминал моих ребят из «штрафбата». Как они интересно сейчас, но главное – чтоб дай Бог, были живы, целы, насколько это возможно, и здоровы, насколько это применимо. Для себя я принял решение, что обязательно, когда закончится война, возьму своих сыновей и приеду к ним в гости.

Как-то, через полгода, уже в конце своего контракта, проходя границу между Крымом и Херсонской областью, я взялся подвезти до Джанкоя одного солдата, он ехал домой в отпуск, был весел, шутил и ждал встречи со своей женой и маленькой дочуркой; разговорившись с ним, я узнал, что их батальон дислоцировался как раз в «штрафбате». На мой вопрос, как там мои «штрафники», он невесело сказал, что, когда он там был, весь «штрафбат» размотало, все в «ноль»… На секунду у меня перехватило дыхание, но как? Я остановил машину, закрыл глаза и увидел, как наяву, ребят из «штрафбата», которые выстроились в шеренгу, их лица, кто-то как всегда шутил, кто-то подмигивал, а то ли Серегу, то ли Степу, возле калитки ждала жена, и прыгали его веселые ребятишки, о которых он вспоминал в окопе, она его все же пустила домой, он ей все же нужен…

Я молча довез солдата до Джанкоя, мы попрощались, и я поехал в Симферополь. Я ехал туда, где меня ждали, я ехал туда, где меня любили, я ехал к тем, для кого я был жизненно необходим, несмотря ни на что. Я ехал домой.

Мы вернулись с тобой из ада

Мы вернулись с тобой из ада,

Свою душу не замарав.

Под прицельной работой «Града»

Шли вперед, про себя матерясь.

Мы вернулись, мы снова живы,

Лишь остался огонь пылать

Той войны, на которой жили,

Где не хочется погибать.

Не за орден в горящем танке

Наводил свой прицел боец,

А за то, чтобы в мирной жизни

Парень девушку вел под венец.

Чтоб поля свежей ржи колосились,

Казаки проливали кровь.

Чтобы ужас нацистской хунты

На Земле не родился вновь.

Под ударами миномета,

Мы ползли по-пластунски вперед,

Чтобы чей-то малыш однажды

В детский садик пойти бы смог.

Чтобы жены в гражданской жизни

В теплом доме встречали мужей…

Потеряла Россия – Отчизна —

В поле лучших своих сыновей.

Мы вернулись с тобой из похода,

Легкий снег поседевших волос…

Буду помнить о парне веселом,

Что к своим двадцати не дорос.

Буду помнить, как ночью лунной,

Возвращались с разведки домой,

И еще как растяжку с гранатой

Зацепил мой товарищ ногой.

Буду помнить, как, стиснув зубы,

Я тащил его на себе,

Как снаряга[5] тянула, пересохшие губы

Лишь шептали молитву судьбе.

Вспомнит память за третьим тостом,

Тех, кого уберечь не смог.

И домов обгорелый остов,

ВСУ[6], снаряд куда лег.

Мы