Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин

Комполка – мужик деловой. Подняли «Орлан», глянули в мониторы: и точно, «азовцы» расслабились в тылу, чай пьют. Наша артиллерия – ребята вежливые, ждать не заставили. Передали «привет» так, что пригорок перестал существовать вместе с техникой врага.

После канонады комполка вытирает платком шею:

– Молодцы, разведка. Только как вас туда занесло-то?

Я, честно глядя в глаза, поведал про Харитона, Ульяну и бабушек-навигаторов. Полковник сначала затих, а потом начал хохотать так, что со стен посыпалась штукатурка.

– Магазины вы искали? Да их через десять минут после вашего отъезда сюда привезли! Связи с вашим батальоном не было – РЭБ вражеский все заглушил. Лежат ваши двести магазинов на складе, идите получайте.

Домой мы вернулись героями, хоть и слегка поседевшими. Штурм наш прошел на удивление гладко. Враг все ждал подкрепления с того самого пригорка, а подкрепление, как позже выяснилось из перехватов, «таинственным образом испарилось вместе с надеждой на спасение».

Так мы и воевали: за магазинами съездили, тылы зачистили и бабушек повидали. Жизнь – штука странная, особенно когда у нее в руках автомат.

Посвящается всем тем, кто нашел правильный путь, даже если карта была против.

Пересвет нашего времени

Все мы со школьной скамьи помним эти былинные строки о русских богатырях, чей лик внушал врагу ледяной ужас, а деяния золотыми буквами вписывались в летописи Отчизны. Среди этих титанов духа особняком стоит Александр Пересвет – инок Троице-Сергиевского монастыря. Человек, который сменил келейную тишину на грохот сечи и ценой собственной жизни переломил ход Куликовской битвы. Его поединок с Челубеем стал тем самым огненным импульсом, который воодушевил русское воинство на победу.

– Все это сказки, дела давно минувших дней, – скажете вы, скептически ухмыляясь. – Сейчас и люди другие, и войны иные.

Так вот, слушайте… Служил со мной в батальоне один парень. По документам – Василий Шломович, по призванию – строитель, по духу – воин, а по зову сердца – монах.

Жизнь его мотала по карте, словно перелетную птицу. Родился в ярославском Тутаеве, рос в Эстонии, а причалил в итоге к крымским берегам. Здесь он стал плотником, одним из лучших в своем ПТУ. Знаете, в его руках дерево словно оживало – он чувствовал материал душой. Потом была армия, техника… Но настоящая закалка началась в тринадцатом году. Василий поехал в Киев на Антимайдан, туда, где уже пахло гарью и безумием. Возвращение в Крым стало испытанием на прочность: их автобусы зажали в кровавую засаду под Корсунью. Только чудом и благодаря помощи местных жителей крымчанам удалось тогда пешком выйти из того ада.

В четырнадцатом году Василий не раздумывал. Самооборона, блокпосты, колючий ветер и бессонные ночи. Он стоял на защите своего дома, награжденный медалями за возвращение Крыма. Но тишина и покой заставили его задуматься о чем-то более высоком. Когда в Кизилташском мужском монастыре случился пожар, Василий бросился на помощь. И остался. Сначала трудился послушником, восстанавливая стены, а потом принял постриг. Стал монахом Вениамином.

Но 24 февраля 2022 года мир снова треснул. Василий не смог прятаться за монастырскими стенами, когда его братья уходили в огонь. Он уехал в составе казачьего добровольческого отряда. Так Василий, строитель и монах, стал отличным сапером. Он шутил, что разминирование – это тоже своего рода строительство, только наоборот: ты убираешь то, что мешает жизни. Он был душой нашего подразделения – веселый, светлый парень, который мог одной шуткой разогнать тучи над измотанными бойцами. Маме писал редко, коротко: «Все отлично, не переживай». Он берег ее покой так же ревностно, как оберегал жизни товарищей.

Наступил обычный августовский день. На войне «обычный» – это когда земля дрожит от прилетов, а воздух пахнет металлом и пылью. Ночью нас утюжили знатно, но к утру противник притих, выдыхаясь. Батальон получил задачу: сменить дислокацию, продвинуться на новые рубежи, туда, откуда только что выбили вэсэушников.

Перед колонной всегда идет сапер. Это человек, который здоровается со смертью за руку первым. Василий посмотрел на товарищей – мужики постарше, измотанные, с запавшими глазами.

– Отдыхайте, отцы, – улыбнулся он, перекидывая сумку. – Я быстренько проверю тропу.

Он шел спокойно, методично, словно читал невидимую молитву над землей. Нашел первую мину – обезвредил. Вторую – убрал. Горсть земли на ладони, тонкий слух, чуткие пальцы. Третью растяжку он заметил вовремя, снял ее аккуратно, но… Война – это коварная штука. Под настилом из сухой травы пряталась «путанка» – страшный капкан, который не прощает ошибок. Один неверный шаг, и под ногами у инока сработало адское устройство.

Взрыв вспорол тишину утра. Товарищи подхватили его, на руках выносили из опасной зоны, гнали до больницы, надеясь на чудо. Но раны были слишком глубоки, а крови было потеряно слишком много. Василий умер, не приходя в сознание, так и не открыв глаз, чтобы увидеть солнце в последний раз.

Позиция для новой дислокации стала безопасной. Мы зашли туда, заняли рубежи, но на сердце была тяжесть, которую не облегчить никакой победой. Никто из нас, бывалых и черствых мужиков, не знал, как найти слова для его мамы. Как сказать, что ее единственного сына, ее радость и опору, забрала эта выжженная земля?

Похоронили Василия при его родном монастыре. На похоронах войсковой священник стоял над гробом, и голос его, низкий и хриплый, разносился над толпой:

– Василий, как воин-монах, подобно Христу, взял всю будущую смерть на себя. Он прошел вперед, чтобы остальные могли жить.

И знаете, в этом есть какая-то мистическая правда. После его гибели в нашем батальоне больше не было ни одного случая смерти. Словно его духовный покровитель святой Вениамин, наш Вася, действительно вымолил у Бога защиту для всех нас, встав вечным часовым на том самом пригорке. Пересвет нашего времени, он ушел в вечность, оставив нам чистое небо и тишину, за которую заплатил сокровенную цену.

Посвящается памяти Василия Шломовича – монаха, воина и человека с большим сердцем.

Посланник

Задумывались ли вы когда-нибудь, что такое на самом деле чудо? Или тот самый «Божий промысел», о котором твердят старушки в храмах? А может, это просто слепой солдатский «фарт», когда смерть чихнула, и пуля прошла в миллиметре от виска?

До войны я был железобетонным скептиком. Разум, логика, расчет – вот мои боги. А истории о небесном заступничестве я воспринимал с легкой, снисходительной иронией.