Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин

порой от твоего командира. Это не высокопарные слова. Командир – мозг любой операции: от его решения зависит исход. Иногда ты смотришь на человека, который держит карту или слушает доклад, и понимаешь: в его голове сейчас чьи-то семьи. Не абстрактно, не «личный состав», а конкретно: мать, которая ждет звонка, жена, которая делает вид, что не плачет, дети, которые не понимают, почему папа не дома. Если командир умеет думать, он будет беречь людей так же естественно, как бережет собственные руки. Для этого командир должен не только видеть картину боя, но и анализировать, принимая решения с учетом изменения обстановки. В реальности обстановка меняется не «по учебнику», а как будто кто-то специально пытается тебя запутать: то тишина давит, то внезапно выстрел в щебень рядом, то связь пропала, то вместо одного окна «работает» другое, и ты либо успеваешь перестроиться, либо платишь.

Любой военный стратег должен понимать, что от его принятого решения зависит, останется с ним элитное подразделение, или он оставит за своей спиной кладбище из молодых ребят. Это кладбище иногда не видно сразу. Оно может появиться через час, через день, через неделю, когда начинают возвращать вещи, документы, когда звучат фамилии людей, которые еще недавно смеялись и спорили из-за мелочей.

У Наполеона Бонапарта есть одно замечательное изречение: «Войско баранов, возглавляемое львом, всегда одержит победу над войском львов, возглавляемых бараном». Тогда, в Мариуполе, это не казалось цитатой из книжки. Это было как диагноз. Я видел это воочию в Мариуполе, когда ребятам поступали команды заезжать в город на БТРах, что они трусы и не исполняют приказ; и только после того, когда наших пацанов несколько раз сожгли «Джавелинами», было принято решение заходить в город «пешком». Я помню, как после таких команд у некоторых менялся взгляд: не страх даже, а обида, потому что трусость там была ни при чем. Там было понимание реальности. Но реальность редко интересует тех, кто привык командовать «в общем». Задумывались ли те, кто таким путем принимал суровую действительность городских боев, что слишком высока цена таких необдуманных решений. В такие моменты внутри поднимается злость, но злость бесполезная: она не возвращает людей. Она просто разъедает изнутри, оставляя горечь, которую ты не имеешь права показать. А сколько было случаев, когда при маневрах часть ребят просто случайно забывали и оставляли их на верную смерть или специально, для получения очередного ордена, отдавали приказ всех положить. Я слышал подобные истории и раньше, еще до фронта, и относился к ним, как к мрачным легендам, но война быстро объясняет: легенды тут часто оказываются статистикой.

Мне повезло, на моем военном пути попадались командиры, которые ходили с нами в бой, были на острие битвы, понимали, что нужно сделать в ту или иную минуту, и, как следствие, ребята оставались живыми. Этому же принципу следовал и я. Каждый раз, когда приходилось принимать решение, я ловил себя на мысли: самое страшное не погибнуть самому, самое страшное – потом смотреть в глаза тем, кого ты привел, и понимать, что где-то там, за их спинами, есть дом, где верят командирам и ждут возвращения своих родных. Погибнуть за Родину почетно, но кто тогда будет за нее сражаться?!

После возвращения к Саиду во мне было одно чувство, чувство благодарности всем и каждому. Не восторг, не облегчение даже, а именно благодарность, как будто тебе вернули долг, который ты и не надеялся получить: Саиду – за выверенный план, Щорсу – за принятие правильных решений на местности, Балу – за чувство локтя во время боя, Грифу и его «пчелке» за то, что мы остались живы, а не стали очередным трофеем вражеского снайпера.

Я помню, как мы зашли в штаб. Усталость и там не уходила, но становилась тише. Как будто стены принимали на себя часть напряжения. Саид поднял на меня глаза и улыбнулся так, как улыбаются люди, которые слишком много видели, чтобы смеяться по-настоящему.

– Ну как? – улыбнулся Саид, как только мы зашли в штаб. – Понравилось?

– Спасибо, Саид, – сказал я, – и за автомат, и за план, и за команду.

В моих словах не было иронии. Я, действительно, был благодарен ему за грамотное руководство боем. Ведь не будь с нами рядом Грифа, которого направил к нам в помощь Саид, не понятно, как сложилась бы тогда наша судьба и исход боя с пулеметчиком. В тот момент меня одолевали другие тревожные мысли. Они не отпускали, даже когда вокруг становилось «спокойно», потому что на войне спокойствие бывает обманчивым: это просто пауза, в которой ты успеваешь подумать о том, о чем в бою думать нельзя.

У меня, как у немногих из нашего отряда, был хоть какой-то, пускай не боевой, но оперативный опыт. До этого, когда я служил оперативником, мне приходилось и стрелять, и вламываться в воровские «малины» с обыском, да и в институте я довольно метко стрелял. Позднее, как показала суровая военная действительность, данные навыки мне не сильно пригодились здесь, когда против тебя не просто жулик, а хорошо подготовленный солдат с хорошим вооружением. Иногда я вспоминал свою прежнюю уверенность, и мне становилось почти стыдно: как будто я путал разные миры. Там ты входишь в квартиру и знаешь: стены тонкие, но правила понятны. Здесь правил нет. Здесь любой проем может быть последним. Я прекрасно понимал, что не будь рядом Щорса и Балу, я бы так и остался где-то между развалинами мариупольских девятиэтажек. И мой КМС по тайскому боксу был бессилен против снайпера: только чутье, только адреналин, только быстрые ноги, ну и, конечно, недремлющий Ангел-хранитель. «Ангел-хранитель» на войне звучит не как религия и не как красивое слово, это как признание: есть вещи, которые ты не контролируешь, есть миллиметры, которые решают, попадет или нет, есть секунда, в которую ты вдруг пригнулся, сам не зная почему.

Основная масса нашего отряда была не просто возрастной, многие из них автомат видели первый раз в жизни. Я помнил их радостные и удивленные глаза, когда они крутили автоматы у себя в руках и спрашивали меня: «Автомат, настоящий, мне? А как он работает?» Им через несколько дней предстояло встать в один ряд с опытными бойцами и самим освобождать Мариуполь, и тут не будет ни Щорса, ни Балу. Сколько продлится их бой и чем закончится, предположить было нетрудно, а главное, я был бессилен что-то поменять.

Это бессилие иногда тяжелее страха. Страх толкает бежать или стрелять, а бессилие просто лежит внутри камнем: ты знаешь, что будет трудно, и ты знаешь, что не всем