Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

Уваров не ответил сразу. Он поднялся, подошел к книжному шкафу, провел рукой по корешкам — жест, знакомый Сергею Александровичу по многолетней дружбе. Так Леонид Валерьевич делал всегда, когда обдумывал не самый простой ответ.

— Я и сам о том же думал, — признался он наконец, не оборачиваясь. — С тех самых пор, как заметил, что Кристина к нему неравнодушна. Ты прав — если породнимся, он станет частью семьи. А семья для меня, ты знаешь, не пустое слово. В стороне держать — значит обманывать. Хуже того — плодить обиду под крышей собственного дома. Не хочу.

Он подошел к столу, тяжело опустился в кресло и положил руки на стол.

— Что я о нем думаю? — протянул Леонид Валерьевич. — То, что ты и сам скорее всего знаешь. Человек он жесткий. Циничный где-то. Я бы сказал — без иллюзий. Но при этом — он все же не подлец. Я за ним наблюдал, уже не как за исправником, а как возможным зятем. Когда он разговаривал с десяцким и разбирал крестьянские проблемы по своей службе. Он спокойно выслушал, разобрал по косточкам, да и вынес вердикт. Мог бы махнуть рукой и оставить решение на десяцкого, а сам больше времени с Кристиной провести. Не отмахнулся. Не от того, что добрый — от того, что у него свое понятие о порядке. Он любит, чтобы все было по правилам. Его правилам, — тут Леонид Валерьевич усмехнулся. — Но это все же лучше, чем прожигатель жизни.

Винокуров кивнул. Что ж, это было не худшей характеристикой.

— А в делах? — спросил он. — Ты с ним говорил о том, чем мы заняты? Мельница, поставки?

— О наших делах он и так в курсе, — заметил Леонид Валерьевич.

— Но деталей не знает, — возразил Сергей Александрович. — Это ты с ним обсуждал уже?

— В общих чертах, — признался Уваров. — Тоже посмотреть хотел, как он отреагирует. И нарвался, — рассмеялся мужчина.

— На что? — не понял Винокуров.

— На ревизию. Он много спрашивал. О земле. О том, на каких условиях крестьяне будут допущены к мельнице, кто станет вести учет зерна и какой процент пойдет в общую кассу. Он выспрашивал так дотошно, будто он — ревизор, а я — нечистый на руку барин. Я тогда еще подумал: «Эк тебя, брат, занесло».

Они оба усмехнулись. За дверью, в гостиной, послышался смех — кто-то из детей, кажется, Елена, громко заспорила о чем-то с Людмилой, и Кристина ее утихомиривала.

— Значит, интерес у него есть, — подытожил Сергей Александрович. — Это я и хотел понять. Потому что, если честно, я не готов отказываться ни от нашей дружбы, ни от общих начинаний. Мельница не просто проект — это дело, которое мы задумали вместе. И менять все из-за того, что в твою семью войдет новый человек, я не хочу. Но и закрывать глаза — тоже.

С минуту в кабинете было тихо — только потрескивали дрова в камине.

— Я предлагаю вот что, — сказал Уваров наконец. — Пока рано решать. Они еще не помолвлены. Но если дело пойдет к свадьбе — а оно похоже на то — я сам приведу его к тебе. Сядем втроем и проговорим все, что касается дел. Не за спиной, не через Кристину, а лицом к лицу. И ты посмотришь на него не как на жениха моей дочери, а как на возможного товарища.

Сергей Александрович подумал и кивнул.

— Хорошо. До того времени я ничего не меняю. Работаем, как работали. Но, — он наклонился вперед и понизил голос, — ты сам к нему присмотрись. Не как будущий тесть. Как партнер. То, что он выспрашивал про учет и проценты — это уже проявление его характера. Хорошее для нас или не очень, я пока не знаю. Но если он захочет перетянуть одеяло на себя полностью, отодвинув нас, нам лучше понять это сейчас, чем через год.

Глава 14

17 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утром я собрался быстро. Позавтракал в одиночестве — Аня с Настей еще спали после вчерашнего приема. Уложив картину для Филатова в холщовый чехол, который приобрел для таких случаев в магазине, я отправился к капитану. Мороз стоял легкий, градусов десять, не больше; снег под сапогами поскрипывал сухо и чисто. До Адмиралтейства я добрался пешком за четверть часа.

О встрече мы заранее не договаривались, поэтому как обычно пошел на службу к Федору Алексеевичу. Вот только там мне сообщили, что Филатов еще не прибыл и дали его домашний адрес. Благо, жил офицер недалеко.

Он сам открыл дверь, одетый по-домашнему: в форменных брюках, но без мундира, в одной рубахе с расстегнутым воротом. От него пахло табаком и крепким чаем.

— Винокуров, — сказал он вместо приветствия и посторонился, пропуская. — Как погляжу, вы не с пустыми руками, — покосился он на чехол. — Проходи. Показывай.

Я прошел в гостиную, поставил чехол на стол и расшнуровал его. Вынув холст, я повернул его к свету от окна и отошел на шаг. Пусть смотрит сам.

Филатов встал напротив. Смотрел долго. Минуту, потом другую. Я наблюдал за его лицом: сначала — цепкий, оценивающий взгляд, каким командир осматривает новый такелаж; потом — что-то дрогнуло в уголках губ. Он не улыбался, но в глазах появился тот самый блеск, который не спутаешь ни с чем. Так смотрят на море, когда оно настоящее.

На картине «Прохор» шел под всеми парусами, чуть накренившись на борт. Волна под форштевнем вспенивалась белым, и я потратил целый день только на то, чтобы эта пена выглядела живой: не просто белила на синем, а слоями, с сероватой тенью у основания и прозрачной зеленцой на срезе гребня. Небо за кормой я сделал низким, тяжеловатым — такое бывает перед шквалом. Не угроза, но напряжение. Фрегат уходил от непогоды, а не шел на нее.

— Хорош, — сказал Филатов негромко. И тут же поправил сам себя, уже громче: — Хорош, черт возьми. Ты его живым сделал, как и обещал.

Он обошел стол, теперь разглядывая холст сбоку, перегнулся через стул, прищурился на детали.

— Вот здесь,