Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

— Стало быть, дело сделано. Поздравляю обе стороны.

Панаев, молчавший весь разговор, пригладил бакенбарды и заметил спокойно:

— За новый жанр в русской журналистике. Пусть приживется.

Я сложил ассигнации и убрал в карман — туда же, где уже лежал конверт от Филатова. Две сделки за одно утро — очень продуктивный день.

Николай Алексеевич поднялся, давая понять, что разговор окончен. Я откланялся, Достоевский вышел следом. На лестнице остановил меня и сказал вполголоса:

— Довольны?

— Вполне, — ответил я. — Искренне благодарю вас за помощь. Если могу вам чем-то ответить — обращайтесь, не откажу.

— Я запомню, — кивнул серьезно Федор Михайлович. И тут же продолжил, — Некрасов — человек слова. Если сказал «без отказа» — так и будет. А теперь ступайте, у меня еще корректура на сегодня.

До вечера я оказался совершенно свободен. Пожалуй, можно и отдохнуть. Но лучше — заглянуть в свои записи и проверить, ничего ли я не забыл.

Глава 15

17 — 18 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Дожидаться девушек пришлось около часа. Я успел разобрать свои записи по намеченным делам, из которых самым важным на сегодня был визит к Григоровичу, когда в прихожей наконец зазвенели их голоса.

Аня вошла первой, раскрасневшаяся с мороза, в руках — сверток с платьем. Настя следом, тоже с покупками. Обе оживленные, перебивали друг друга: швея, оказывается, перепутала кружево, пришлось ждать, пока заменят, но вышло даже лучше прежнего.

— Роман, ты только посмотри, — Настя уже разворачивала сверток, — здесь рукав теперь по-новому, с буфом, как у княгини Юсуповой.

Я посмотрел и кивнул одобрительно, мысленно радуясь, что от меня уже не особо-то и требуют быть модельером. Все-таки те платья, фасоны которых я рисую, для текущего времени больно вызывающе выглядят. Слишком сексуальные и подчеркивающие фигуры дам. Такое в этом времени не привечают. Однако развернуться их подробному рассказу я не дал, заявив:

— Одевайтесь обратно. Пойдем в гости.

— Куда? — Аня остановилась, не успев снять шубку.

— К Григоровичу. Я обещал навестить.

Настя переглянулась с Аней, но спорить не стала. Через десять минут мы уже спускались по лестнице. Тихон, завидев нас, встрепенулся на козлах — не ожидал, что снова понадобится так скоро.

Ехали недолго. Григорович жил на Офицерской, в доме купца Тарасова. Подъезд чистый, лестница с ковровой дорожкой — видно, что доходы литератора позволяли снимать приличное жилье.

Дверь открыл сам хозяин. Дмитрий Васильевич был одет по-домашнему: бархатная куртка, светлая сорочка без галстука. От него пахло одеколоном и типографской краской. Для мужчины лет тридцати пяти, с мягкими чертами лица и внимательными глазами, он выглядел весьма недурно.

— Роман Сергеевич? — он улыбнулся, и улыбка вышла теплой, располагающей. — Рад, искренне рад видеть вас и ваших спутниц. Прошу входить, прошу всех.

В прихожей появилась супруга Григоровича — Анастасия Николаевна, женщина с приятным круглым лицом и живым взглядом. Она сразу взяла девушек в оборот:

— Идемте ко мне, пусть мужчины беседуют о своем. У меня как раз самовар подоспел.

Аня и Настя, переглянувшись еще раз — теперь уже веселее — ушли с хозяйкой в гостиную, а мы с Дмитрием Васильевичем расположились в кабинете. Комната небольшая, но уютная: книжные шкафы до потолка, письменный стол у окна, на нем — рукописи, корректурные листы, бронзовая чернильница в виде льва. На стенах — пара гравюр с видами Парижа и акварель, изображавшая, как я понял, имение самого Григоровича: деревянный дом с мезонином, березовая аллея.

— Присаживайтесь, — хозяин указал на кресло. Сам устроился напротив, закинул ногу на ногу. — Честно скажу: рад, что вы все же нашли время для меня в своем плотном графике, — и вот здесь я не совсем понял, то ли он так меня тонко подколол, то ли искренне сказал. Обдумать эту мысль мужчина мне не дал, продолжив: — Я слышал о вас еще от Федора Михайловича. Он весьма лестно отзывался о вас. Да и на приеме у Ее Высочества ваша песня произвела на меня впечатление. И как я понимаю, не только на меня, — снова тонкий намек, но уже на мою беседу с Еленой Павловной, как я понимаю.

— Великая княгиня была весьма великодушна, разрешив мне выступить, — ответил я. — И как вижу, я ее доверие оправдал.

Григорович кивнул, разглядывая меня. В его взгляде читался не просто интерес — скорее, писательская привычка подмечать детали. Он смотрел так, будто уже мысленно вписывал меня в какую-то сцену.

— Позвольте вопрос, — сказал он вдруг, — сколько вам лет, Роман Сергеевич?

— Пятнадцать.

Григорович откинулся в кресле и издал короткий смешок — не обидный, скорее изумленный.

— Пятнадцать! — повторил он. — А я, признаться, полагал, что вам двадцать, если не больше. По вашему виду, по манере рассуждать… Впрочем, вот теперь смотрю и вижу, что да — юноша, совсем юноша. Но держитесь вы старше своих лет. Редкое качество.

Он подался вперед, оперся локтями о колени.

— Забавно выходит: моей дочери, Марии, тоже пятнадцать. Она сейчас в имении, в деревне. В имении, — он выделил это слово голосом, — и это, собственно, подводит меня к тому, о чем я хотел с вами побеседовать.

Григорович откинулся на спинку кресла и вперил в меня внимательный взгляд.

— Я ведь позвал вас не просто для знакомства. Вы, как мне известно, сын помещика. Из Саратовской губернии. И я слышал — простите, что без спросу собирал сведения — что Ее Высочество доверила вам честь проработать крестьянскую реформу для вашей губернии. Удивительное дело! А я, знаете ли, написал несколько лет назад повесть. «Деревня» называется. О крестьянской жизни. О том, что видел сам, когда жил в имении матери. И вот какое дело: мне хочется сравнить. Сверить то, что я описал, с тем, что видите вы.

Он выжидательно посмотрел на меня. Я понимал его интерес. Повесть «Деревня» я не знал. Ни здесь не читал, ни в прошлой жизни не был знаком. Но по названию общее направление представить не сложно: крестьянские тяготы, беспросветная нужда, помещичий произвол — вот что мне приходит на ум в связи с началом нашего разговора.

— Спрашивайте, — кивнул я, готовясь сравнить свои впечатления с теми вопросами, которые получу.

И Григорович стал спрашивать. Доставал отрывистые заметки из вороха бумаг,