Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

Вписать строительство железной дороги в свой проект крестьянской реформы — это первое, что пришло в голову. Идея лежала на поверхности: если государство начнет отправлять крестьян на строительство дорог не только внутри страны, но и за ее пределы, это решило бы сразу несколько задач. Занятость для освобожденных крестьян, доход для казны, укрепление позиций России в Персии. Стройная схема. Убедительная.

Я даже прикинул черновой вариант: добавить в проект отдельный пункт — о возможности привлечения крестьянских артелей к железнодорожным работам за границей, на условиях подряда и с гарантией оплаты. Формулировка выходила гладкая, почти готовая для подачи.

Но гладкость эта была обманчивой.

Мой вариант реформы могли принять — а могли и отвергнуть. В кабинетах министров, в комитетах и департаментах она пройдет через десятки рук, обрастет поправками, утонет в согласованиях. Даже если Елена Павловна поддержит всей своей властью — а она поддержит — никто не даст гарантии, что проект утвердят до весны. Или до осени. Или вообще в этом году. А Фаррух ждать не может. С Фаррухом договоренность уже есть — устная, но твердая, скрепленная словом. И промедление с моей стороны — это не просто задержка. Это удар по моей репутации, которая в Персии пока еще ничего не стоит, но очень скоро должна начать приносить плоды.

Я вспомнил его лицо в тот вечер — спокойное, но напряженное, как у человека, который поставил на кон больше, чем может себе позволить проиграть. Фаррух не просто хочет эту дорогу. Она ему нужна. Для укрепления собственного положения в стране, для ослабления тех, кто ориентируется на шаха и на английские интересы. Для него это политика в чистом виде, и он дал мне понять это без лишних слов.

Нет, реформа тут не выход. Слишком медленно, слишком ненадежно.

Я остановился у витрины часового магазина. За стеклом — ряды карманных часов на бархатных подставках, бронзовые цепочки, лупы часовщиков. Циферблаты с римскими цифрами, стрелки застыли в разное время — десять минут третьего, без четверти пять, половина двенадцатого. Я смотрел на них и думал о другом.

Елена Павловна. Вот кто может решить вопрос.

Она не просто великая княгиня — центр светской жизни столицы. У нее есть связи с теми, кто строит заводы, прокладывает рельсы, вкладывает капиталы в новые проекты. Если найти человека, готового взяться за постройку дороги от Решты до Тегерана на паях с персами — а именно с теми персами, что не лояльны шаху — то искать его нужно через нее.

Мысль оформилась быстро. Подойти к Елене Павловне на ближайшем приеме — или попросить аудиенции отдельно — и изложить дело прямо. Без дипломатических кружев, которые она все равно видит насквозь. Сказать: есть возможность построить железную дорогу в Персии, на выгодных условиях, с участием местных союзников, не зависящих от шахского двора. Нужен подрядчик. Нужен капитал. Нужна политическая воля — а с этим у великой княгини проблем нет.

Она поймет, я так думаю. И если сочтет проект стоящим — найдет нужного человека за неделю, а то и быстрее.

Я двинулся дальше по Вознесенскому. Улица уже начала заполняться вечерними прохожими: чиновники возвращались со службы, дамы выходили в лавки перед закрытием, извозчики выкрикивали маршруты. У фонарного столба мальчишка лет десяти пытался зажечь фонарь, стоя на цыпочках и орудуя длинным шестом — получалось плохо, фитиль только дымил.

Оставалась еще одна мысль, которую я до поры откладывал. О Костовиче. Если с телефоном дело туманное — я же сам признал, что знаю лишь общий принцип — то с двигателем все иначе. Там я в успехе уверен. Но что дальше? Самобеглые коляски, как я предложил Великой княгине? Но почему бы там тоже не создать какое-нибудь общество на паях? Почтовые перевозки, грузы, сообщение с отдаленными губерниями посредством нового, проходимого транспорта?

Я одернул себя. Не все сразу. Сначала — железная дорога для Фарруха, потом — телефонная удочка для Костовича. А автомобили подождут.

* * *

Петербург. Мраморный дворец

Кабинет Великого князя Константина Николаевича в его дворце был обставлен без излишней роскоши, но с тем строгим вкусом, который отличает человека, привыкшего повелевать кораблями. На стенах — карты Балтийского и Черного морей с пометками, на столе — модель винтового фрегата, подаренная английским адмиралом. Пахло табаком и типографской краской — князь только что просматривал корректуру очередного номера «Морского сборника».

Антон Григорьевич Рубинштейн вошел, чуть склонив голову. Великий князь указал ему на кресло, а сам остался стоять у стола, перебирая бумаги.

— Антон Григорьевич, у меня к вам поручение, — начал Константин Николаевич. — Требуется подготовить зал для выступления. Не для меня — для государя. Один юноша, некто Винокуров, вы должны его помнить, будет петь перед императором. Я хочу, чтобы вы занялись акустикой и размещением музыкантов. Справитесь?

— Отчего же не справиться, — Рубинштейн чуть приподнял бровь. — Только вот, ваше высочество, вы же тоже помните его выступление в салоне Виельгорских… Я о том, что высший свет тогда чуть не принял его выступление в штыки. Публика капризна, и после выступления у Его Величества юношу и вовсе могут заклевать. К тому же его активно агитирует Мусоргский примкнуть к Балакиреву. Вот уж на кого смотрят, как на чудака. Не вызовет ли это ненужных пересудов и не вызовет ли волнений?

Константин Николаевич поморщился. В салоне Виельгорских действительно приняли Винокурова неоднозначно. Ему пришлось вмешаться, чтобы парня прямо там не втоптали в грязь.

— Помню, — сказал он коротко. — Но там их негодование вызвала лишь одна песня. Ко второй свет отнесся… нейтрально. Вот ее и еще одну такого же типажа Роман и споет Его Величеству. Не более того. Я и сам, признаюсь, к остальному его творчеству отношусь… сдержанно. Не по вкусу мне эти его громкие музыкальные опусы.

Рубинштейн кивнул. Он ожидал этого ответа, но теперь получил подтверждение из первых уст.

— В таком случае, — осторожно заметил он, — может и вовсе отменить его выступление? Раз уж Мусоргский тащит его к Милию Алексеевичу в его кружок молодых композиторов, то Винокурову там самое место.

Великий князь подошел к окну. За стеклом темнел сад, голые ветви лип покачивались на ветру.

— Балакирев, — проговорил он задумчиво. — Знаю. Идеология у него, прямо скажем, спорная. Все эти разговоры о национальной музыке, об отрицании европейской школы… — он махнул рукой. — Я