Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

Наконец, часы пробили девять, и я решил, что срок приличия исчерпан.

— Георгий Васильевич, благодарим за прекрасный вечер, — я встал. Девушки поднялись следом. — Но нам пора. Завтра с утра дела.

Он, кажется, не ожидал, что мы уйдём так рано. На его лице мелькнуло разочарование — почти детское, обиженное. Но он быстро справился и проводил нас до дверей с теми же любезностями, с какими встречал.

— Заходите же! — сказал он на прощание и опять погрозил пальцем. — Не на месяц опять пропадайте!

— Если снова не утону в делах, то непременно, — соврал я.

В экипаже я выдохнул. Настя взяла меня под руку, прижалась плечом и тихо спросила:

— Скучно?

— Не то слово. Будто кто-то учебник читал монотонным голосом — еле удержался от зевания.

Настя прыснула в кулак. Аня улыбнулась, но ничего не сказала. Мы ехали по вечернему Петербургу, и я вдруг ощутил, что вырвался из затхлой комнаты на свежий воздух — в прямом и переносном смысле. И дал себе слово впредь не раздавать обещаний визитов только потому, что неловко отказать. Вежливость вежливостью, а свой вечер я бы с большим толком провёл дома, за книгой, в обществе двух женщин, рядом с которыми мне не надо притворяться.

Глава 17

19 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Воскресное утро выдалось ясным, с легким морозцем. Солнце только поднялось, но еще цеплялось за крыши окрестных каменных дворцов и домов. Я проснулся с мыслью, что сегодня — служба. Не то чтобы я ждал ее с радостью. Скорее — как неизбежность, вроде умывания или завтрака. Что-то, что надлежит исполнить.

В этом времени быть атеистом практически нельзя. Вернее — можно, но лишь в кругу таких же вольнодумцев, и то шепотом, за плотно прикрытыми дверями. Публичное безверие закрыло бы передо мной слишком многие двери — от светских гостиных до кабинетов, где решаются дела государственной важности. Да и перед девушками выставлять себя безбожником мне не хотелось. Так что я ходил. Каждое воскресенье, исправно, как ходили все.

Единственное, что мирило меня с этой обязанностью — ограниченность ее во времени. Одна служба в неделю. Час с небольшим. Отстоял, перекрестился — и свободен до следующего воскресенья. Могло быть хуже.

Я оделся тщательнее обычного: чистый сюртук, белая рубашка со стоячим воротником, шейный платок, повязанный без излишней пышности, но аккуратно. Взглянул в зеркало — надо бы к цирюльнику сходить. Пока что я пригладил волосы и вышел в гостиную. Аня и Настя уже ждали меня. Обе в темных платьях, с платками, накинутыми на плечи. Ни украшений, ни ярких лент — по воскресеньям полагалась скромность.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе, — отозвалась Настя и поправила платок, сползавший с плеча. Аня просто кивнула и взяла меня под руку.

Мы вышли. Улица уже заполнилась людьми — чиновники, купцы с семействами, мастеровые в вычищенных армяках, дамы в темных шляпках. Все двигались в одном направлении — к церкви. Воскресный поток был плотным, но без суеты. Идти полагалось чинно, не обгоняя и не толкаясь.

Церковь была полна. Я встал позади, у правого клироса, пропустив девушек вперед — им, по обычаю, место с левой стороны, среди женщин. Служба пошла своим чередом. Я крестился, когда крестились все, кланялся, когда кланялись все, и слушал хор, который сегодня пел особенно слаженно. Голоса взлетали под купол и возвращались приглушенным эхом, смешивались с запахом ладана и воска. Дышалось тяжело — воздух стоял густой, нагретый дыханием толпы и десятками свечей.

Мысли мои блуждали. Я думал о том, что неплохо бы после службы зайти в книжную лавку — пополнить запасы своей канцелярии. Думал о том, на что еще можно было бы легко взять патент. О том, что скоро Рождество и Новый год, а я так еще и не озаботился подарками для своих дам. О том, что Настя в этом платке выглядит трогательно-серьезной, но я знаю: стоит выйти за ограду — и она заговорит о чем-нибудь смешном, и глаза у нее станут прежними, живыми.

Священник читал Евангелие — глуховатым, размеренным голосом, каким читают много лет подряд, когда каждое слово знаешь наизусть, но произносишь его как впервые. Я слушал и не слушал. Слова проходили сквозь меня, не оставляя следа. Я не то чтобы не верил — скорее, не чувствовал той внутренней потребности в стоянии, в поклонах, в повторении одних и тех же молитв, которую видел на лицах других прихожан. Для них это было важно. Для меня — формальность.

Наконец хор грянул заключительное песнопение. Народ зашевелился, потянулся к выходу. Я нашел глазами Аню с Настей, дождался их у паперти. Обе раскраснелись — в церкви было душно.

— Все? — спросила Настя, выдыхая облачко пара.

— Все, — сказал я и улыбнулся. — Отстояли.

Мы двинулись по улице. Народ расходился, но не спешил — воскресный день располагал к неторопливости. Кое-кто направлялся к лавкам, уже открытым, несмотря на выходной, кто-то — домой, к обеду. Я же подумал, что отдал долг общественному приличию и теперь имею полное право распорядиться остатком дня по своему усмотрению. Мысль эта была приятной — почти как снять тесный воротник после долгого приема.

— А не сходить ли нам в баню? — пришла мне мысль, взамен недавнего желания посетить книжную лавку.

Девушки переглянулись.

— В баню? — переспросила Настя. — Сейчас?

— Самое время. Воскресенье, день свободный. После службы как раз хорошо попариться. Туляковские бани помните? Мы там уже были.

— Помним, — сказала Аня. — И там было… неплохо.

— Вот и славно. Поедем?

Настя чуть пожала плечами, но глаза у нее заблестели. Аня кивнула. Не задерживаясь, мы поспешили к карете, и я приказал Тихону править на Ямскую.

У входа толпился народ: мужчины с вениками, перевязанными лыком, женщины с узлами белья, приказчики, мастеровые. Разговоры стояли громкие, но беззлобные — пар отогревал даже речи.

Мы подошли брать билеты. Как обычно — девушкам в женское отделение, а мне в мужское. Когда я протянул деньги, лакей — толстый, краснолицый, с засученными рукавами — мельком взглянул на нас и сунул билеты, ничего не спросив. Впрочем, так и раньше было.