Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

из рук Насти и перечитал сам. Почерк телеграфиста — ровный, казенный, но за канцелярскими словами стоял живой голос Скородубова, которого я уже успел узнать: прямой, вспыльчивый, но способный признать неправоту. Редкое качество, и тем более ценное. А главное — в этот раз он не стал верить незнакомцам, что сильно радует.

— Ты права, — сказал я, возвращая бланк. — Надо сходить в полицию и узнать — что там с моим заявлением. А то что-то они подозрительно молчат. Зато по наводке Милашина быстро ко мне примчались.

Настя вдруг бросилась мне на шею — порывисто, без оглядки на сестру. Обняла, прижалась щекой к плечу и прошептала:

— А может — ну его? Этого Милашина? Зачем тратить на него время?

— Ты забыла, что вы испытали от его слов? — удивленно покосился я на любимую.

По телу Насти пробежала мелкая дрожь — нет, ничего она не забыла, просто не хочет снова сталкиваться с этим человеком.

— Нет уж, за все в этой жизни надо держать ответ, — твердо заявил я. — И я пойду в полицию, узнаю — как идет ход с моим заявлением о клевете Милашина. Сегодня же!

Глава 16

18 декабря 1859 года

Петербург

В полицейский участок я отправился сразу после обеда. Тот самый, куда меня приводили по навету Милашина. Дежурный у входа узнал меня — хмыкнул в усы и проводил к околоточному надзирателю.

Устим Корнеевич сидел за столом, заваленным бумагами, и пил чай из жестяной кружки.

— Винокуров? — он поднял глаза и отставил кружку. — По делу о клевете? — сразу догадался он о причине моего визита.

— По нему самому.

— Присаживайтесь.

Я сел на деревянный стул с продавленным сиденьем. Надзиратель порылся в папках, вытащил одну, раскрыл. Пошелестел страницами, пробежал глазами. Я старался не выказывать нетерпения, хотя внутри подрагивало.

— Ну что сказать, — проговорил он наконец. — Мы ваше заявление рассмотрели. Все обстоятельства, которые вы указали, подтверждаются. Есть показания свидетелей — сестры Скородубовы дали подробные объяснения, их слова сходятся, — а мне вот девушки не говорили, что их уже полиция опрашивала. Надо же, скромницы какие. — Факт распространения господином Милашиным сведений, порочащих вашу честь, задокументирован. В общем, оснований для отказа в возбуждении дела нет.

Он сделал паузу, отхлебнул чаю.

— Однако сами понимаете: дело это не уголовное в том смысле, чтобы бежать и хватать. Клевета — производство долгое. Сейчас материалы переданы в суд, но ближайшее заседание будет не раньше февраля. До тех пор — ждать.

— Февраля? — переспросил я.

— Февраля, — подтвердил он. — Может, и позже. У судей свой порядок, свои очереди. Если, конечно, стороны не договорятся между собой.

Я помолчал. Февраль — это почти два месяца. А к тому времени я рассчитывал уже завершить все дела в Петербурге. Поручение Великой княгини по крестьянской реформе, встречи, патенты — если все пойдет своим чередом, то к февралю меня в столице уже не будет. Застрять здесь еще дольше из-за тяжбы с Милашиным — нет, это не входило в мои планы.

— Устим Корнеевич, — сказал я, подавшись вперед, — а вы не могли бы оказать мне услугу? Передайте господину Милашину, что дело на него заведено. И добавьте — его задумка с отцом девушек не сработала.

Надзиратель приподнял бровь.

— С отцом девушек?

— Именно. Он писал их отцу, рассчитывал настроить его против меня. Но господин Скородубов разобрался в ситуации. Телеграмма от него пришла сегодня утром.

Устим Корнеевич хмыкнул и сделал пометку на полях бумаги.

— Что ж, это я могу. Милашину передадим — он все равно будет вызван для дачи объяснений. А уж какие выводы он из этого сделает…

— Вот и славно.

Я поднялся. Надзиратель тоже встал — не по обязанности, скорее по привычке провожать посетителей.

— Если будут новости раньше февраля, мы вас известим, — сказал он. — Но на вашем месте я бы не ждал чуда. Суд есть суд.

Я поблагодарил и вышел.

На улице дышалось легче. Мороз стоял все тот же — градусов десять, не больше — но после спертого воздуха участка он казался почти приятным. Я запахнул шинель и пошел в сторону дома. Тихон неторопливо катил рядом. Времени до вечера оставалось еще много, можно было не спешить.

И вот тут, в размеренном шаге, под небом — чистым, без единого облака — меня накрыло острое сожаление. До зубовного скрежета захотелось, чтобы существовал телефон.

Я шел и думал: какая ведь простая мысль — позвонить Ане с Настей и предложить им прогуляться. Погода отличная, солнце уже клонится к закату, но гулять можно еще час-полтора. Пока я дошел бы до дома, они бы собрались — и славный выдался бы вечер. Но нет. Ни позвонить им, ни предупредить, ни даже просто спросить, хотят ли они выходить. Только идти и надеяться, что застану их в настроении.

И домой нельзя позвонить. Узнать, как там мои родные, дошло ли уже до них мое письмо. Сколько проектов начато, а связи между нами — только почта да телеграф. Каждое сообщение требует времени и немалого, каждое решение откладывается на дни, а то и недели.

Да и сама идея передачи звука по проводам уже витает в воздухе. Я мог бы… впрочем, что я мог? Устройство телефона я знал очень приблизительно. Динамик, микрофон, электрический сигнал бежит по проводам — вот, собственно, и все. Ни схем, ни формул, ни понимания того, как этот сигнал преобразуется и усиливается. Начинать с таким багажом — все равно, что строить дом, зная только, что у него должны быть стены и крыша.

Но при следующей встрече с Костовичем — почему бы не закинуть удочку? Виталий Степанович изобретатель до мозга костей, такое он создал у меня впечатление. Если кто и способен ухватить идею и развернуть ее в работающий прототип, так это он. Достаточно рассказать ему принцип, а дальше пусть его инженерный ум работает. Я дам направление — он найдет решение. Если с двигателем у нас все выйдет, то может получиться и с телефоном.

Эта мысль немного успокоила. Я свернул на Вознесенский и тут же вспомнил о другом — о Фаррух-хане.

Обещание, которое я дал ему: договориться о постройке железной дороги от Решты до Тегерана. И что я сделал для этого? Ровным счетом ничего. Фаррух поверил