Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

предстояло запереть Милашина в его собственной ловушке. То, что он не застал нас с девушками прямо в нумерах, делало его позицию слабее. Да, у него есть осведомитель, который рассказал о нас. Да, банщик подтвердит, что мы арендовали семейный зал. Но застать с поличным — с голыми телами, при понятых — он не успел. Или почему-то не захотел — сейчас уже неважно. А значит, все, что у него остается — это слухи. Слухи же, как я уже понял, в столице работают иначе, чем в провинции. Тут все интригуют, и ими никого не удивишь.

Потому и репутация женщины в Петербурге — вещь гибкая. Я вспомнил балерин императорского театра: о них говорили в открытую, их считали доступными, но при этом за ними ухаживали гвардейские офицеры, на них женились титулованные особы. Свет закрывал глаза ровно до тех пор, пока все оставалось в рамках негласных правил. Конечно, если Милашин начнет распространять слухи целенаправленно, Ане это может навредить — особенно если она когда-нибудь решит искать мужа не в столице, а где-нибудь в губернии. Но сейчас, в Петербурге, при моих связях и покровительстве Елены Павловны, это не станет катастрофой. Что до Насти — она моя невеста, и какие бы шалости нам ни приписывали до свадьбы, это останется в пределах того, о чем посудачат и забудут. Свечку при первой брачной ночи никто держать не будет, а браки с добрачной беременностью хоть и редки в этом времени, но случаются — свет морщится, но терпит.

Все это были лишь успокоительные рассуждения. Они помогали держать голову холодной, но не снимали главной проблемы. Милашин перешел к шантажу — к прямой угрозе. И засовывать голову в песок, делая вид, будто ничего не случилось, было нельзя. Он не отстанет. Он будет давить снова и снова, пока не добьется либо скандала, либо моей капитуляции. Ни того, ни другого я допустить не мог. Значит, надо отвечать ударом на удар — но на своих условиях. Не являться на поклон к старым складам, где меня может ждать не только Милашин, а вынудить его играть по моим правилам.

Первое, что пришло в голову — свидетель. Человек, которому я доверяю, но который при этом для посторонних остается фигурой нейтральной. Такой, чье слово будет весить и в полиции, и — если понадобится — в газетной редакции. Я перебрал в уме знакомых. Григорович? Далеко живет, пока доеду — время выйдет. Костович? Инженер, не публичная фигура. Елена Павловна? Слишком высоко, не по такому поводу.

И тут я вспомнил: сегодня воскресенье. Федор Михайлович Достоевский либо парится сейчас в этих же банях — он упоминал как-то, что ходит сюда по воскресеньям — либо сидит дома. Издательства в выходной закрыты, время для визитов еще не наступило. Найти его можно быстро — и в банях, и на квартире, благо живет он неподалеку. Я остановился у калитки, ведущей на Малую Мещанскую, и прикинул: если я пойду на встречу с Милашиным не один, а с Достоевским, то получу сразу несколько преимуществ. Во-первых, свидетель, чьи показания в полиции будут стоить дорого — не просто знакомый, а литератор с именем, бывший каторжанин, человек, чью репутацию не заподозришь в продажности. Во-вторых, если слухи о бане все-таки выплывут — а банщик может проболтаться, и тогда полиция узнает, что я был в нумерах с сестрами. Мне нужен тот, кто сможет повлиять на газетчиков. Достоевский — свой человек среди пишущей братии. Он шепнет кому надо — и статью либо не напечатают, либо подадут так, как выгодно мне. Не впервые люди его круга придерживают скандальные материалы ради приятельских отношений.

Я двинулся к выходу с Ямской, высматривая глазами мальчишку-разносчика или просто уличного мальчонку, готового подзаработать пятак. У булочной на углу такой нашелся: паренек лет двенадцати в драном тулупе, шмыгающий носом. Я подозвал его, достал карандаш и прямо на заборе, прижав листок к доске, набросал несколько строк: «Федор Михайлович, дело срочное и серьезное. Жду вас у Туляковских бань, с обратной стороны, у дровяного сарая. Приходите немедленно. Ваше присутствие может предотвратить большую глупость. Р. Винокуров». Сунул мальчишке пятак, назвал адрес и велел бегом. Тот метнулся, сверкая пятками, а я остался ждать — теперь уже не в одиночестве, а с расчетом на подкрепление.

Достоевский появился через двадцать минут — когда я уже успел основательно продрогнуть и начал сомневаться, правильно ли угадал с адресом. Он вышел из-за угла быстрой, чуть прихрамывающей походкой, кутаясь в поношенное пальто. Бороденка его была всклокочена, как у человека, которого оторвали от воскресного безделья. Увидев меня, он замедлил шаг и строго, еще издали, покачал головой:

— Ну-с, Роман Сергеевич, и что у вас за дело, которое не терпит до понедельника?

Я пошел ему навстречу.

— Федор Михайлович, простите, что выдернул. Дело такое, что дорога каждая минута. В двух словах: один господин пытается меня шантажировать. Сегодня прислал записку с требованием явиться к старым дровяным складам. Одному. Я полагаю, меня там ждут не для приятной беседы.

Я коротко изложил суть: баня, девушки, Милашин, его угроза разнести слух по столице. Достоевский слушал, не перебивая. Когда я закончил, он вздохнул — глубоко, с присвистом — и убрал руки в карманы пальто.

— Ох, юность, юность, — проговорил он. — Все-то вам, батенька, надо по краю ходить. Ну приспичило в нумерной зал — неужто другого дня не нашлось? Или другого места?

Я промолчал. Возразить было нечего, да и не за тем я его звал. Федор Михайлович еще раз качнул головой, но потом поднял на меня глаза — цепкие, живые — и сказал уже иным тоном:

— Впрочем, шантажист — всегда хуже шалуна. Что вы хотите от меня?

— Быть свидетелем, — сказал я прямо. — Идти вместе, но держаться позади. Если дойдет до худшего — мне нужно, чтобы рядом был человек, чьему слову поверят. В полиции, в суде, да хотя бы в редакции.

— В редакции? — Достоевский чуть прищурился.

— Если Милашин решит действовать через газеты, я попрошу вас шепнуть кому следует, чтобы не раздували. Вы людей знаете. Вам скорее пойдут навстречу, чем мне.

Он хмыкнул, но больше ничего не сказал — повернулся и зашагал рядом.

Мы двинулись по Ямской в сторону Малой Невки. Солнце уже перевалило за полдень и светило ярко, но тепла почти не давало. Я шагал быстро, Федор Михайлович не отставал. Улицы были пустынны — воскресенье загоняло горожан