Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

были так уверены, что я — шантажист, то пригрозить мне судом. Тогда бы вы заранее узнали, что ваше дело — провальное. И поняли бы, что я не собираюсь и не хочу стоять между вами и Анной.

Он молчал. Я продолжил — уже жестче:

— А сейчас вы твердите, что любите ее. Но как это согласуется с тем, что вы готовы втоптать ее имя в грязь? Как ваша любовь уживается с желанием пустить по столице слух, который испортит ей жизнь? Вы понимаете, что после такого ни один приличный дом не примет ее — и ваш в том числе? Вы для нее кого готовите — судьбу изгоя?

Слова ложились одно к другому, как кирпичи. Я видел, как Милашин вздрагивает от каждой фразы, как пальцы его сами собой начинают теребить пуговицу шинели. Он открывал рот, будто хотел что-то сказать — и закрывал, не находя слов. Потом плечи его опустились. Он медленно сполз спиной по стене и сел на корточки, закрыв лицо руками.

— Я… — начал он и осекся. — Я не хотел…

— Не хотели? — переспросил я. — А что тогда? Трех мужиков нанять — это случайно вышло? Записку с угрозами прислать — это вы не подумав?

Он поднял на меня глаза. В них уже не было злости. Оставалось только опустошение — и, кажется, осознание. То самое, горькое, какое приходит, когда человек вдруг понимает, что сам разрушил все, к чему тянулся.

Я выждал паузу. Ответа не было — ни слов, ни жеста. Тогда я присел перед ним, чтобы наши лица оказались на одном уровне, и заговорил тише:

— Вот что, Иван Сергеевич. Слушайте внимательно. Если Анна вам действительно дорога, то вы обязаны исправить хоть что-то из того, что наворотили. Первое — принести ей письменные извинения. Не мне. Ей. За клевету, за угрозы, за эту историю с баней. Я не подпущу к девушке человека, который сегодня шлет ей угрозы, а завтра клянется в любви. Вы должны дать ей слово, что больше никогда не причините вреда — ни действием, ни намеком.

Он дышал тяжело, но слушал.

— Второе, — продолжил я. — Вы покинете Петербург в течение недели. Проситесь на службе куда угодно — в губернию, за границу, к чертям на кулички. Лишь бы вас здесь не было. В этом случае, — я выдержал еще одну паузу, — я готов забрать свое заявление из суда. Дело о клевете будет прекращено. Ваша карьера не пострадает — по крайней мере, от меня.

Милашин вскинул голову. В его глазах мелькнула искра недоверия.

— Вы… отзовете?

— Если вы сделаете то, что я сказал — да. Но если нет, — я выпрямился и посмотрел на него сверху вниз, — то я напишу второе заявление. О покушении. Свидетелем выступит Федор Михайлович. И добавлю — везде, где смогу — что у вас помутилось в голове от ревности. Что вы несете чушь и бред направо и налево. И тогда вашим словам о бане не поверит никто. Ни один человек в Петербурге. Зато вы лишитесь всего — репутации, службы и, очень возможно, свободы. Выбирайте.

— У меня есть свидетели, — возразил он неуверенно.

— Которые… что? Видели, как мы пришли в баню? Так это не запрещено. Посетили нумерной зал? А кто-то видел, что мы так занимались чем-то непотребным? Тем более, что этого и не было. Если вы не знаете, то в нумерном зале есть предбанник и парная — две отдельные комнаты. Мы парились попеременно, а в предбаннике сидели в простынях. И выбрали этот зал, чтобы просто не париться с незнакомцами, — я намеренно строил разговор так, чтобы у него и тени сомнений не осталось, будто я делал с девушками что-то нехорошее. К тому же стоящий неподалеку Достоевский подтвердит мои слова в случае необходимости, что ни про какой блуд я не упоминал, а все фантазии Милашина — лишь его воображение.

Он смотрел на меня снизу вверх — затравленно, загнанно. В этом взгляде еще тлела ненависть, но она была уже бессильной. Так смотрит человек, понимающий, что проиграл не потому, что противник сильнее, а потому, что сам загнал себя в угол.

— Хорошо, — выдавил он наконец. Его голос сел, слова давались с трудом. — Я… я даю слово. Уеду. И Анне напишу.

— Не напишете — узнаю, — сказал я без угрозы, просто как факт. — И тогда разговор будет уже не здесь и не со мной одним.

Я повернулся вполоборота и окликнул:

— Федор Михайлович!

Достоевский вышел из-за штабеля — неторопливо, заложив руки за спину. Он приблизился, окинул взглядом сидящего на земле Милашина и чуть наклонил голову.

— Вы слышали наш договор? — спросил я.

— Слышал, — сказал Достоевский. — И господин Милашин дал слово покинуть столицу и принести извинения девице.

— Отлично, — я снова посмотрел на Милашина. — Тогда мы закончили.

Милашин поднялся — медленно, опираясь рукой о стену. Шинель его была в кирпичной пыли, воротник сбился набок. Он не попрощался, не кивнул — просто развернулся и пошел прочь, сутулясь, глядя под ноги. Шаги его были неровными, как у пьяного, хотя он был трезв.

Мы с Достоевским остались вдвоем.

— Ну-с, Роман Сергеевич, — проговорил он, провожая Милашина взглядом. — Ваша история, я вижу, подходит к развязке. И я рад, что обошлось без крови.

Я тоже был этому рад. Лишние проблемы мне ни к чему. Осталось надеяться, что Милашин не передумает, придя домой.

Глава 19

19 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Карета остановилась у доходного дома. Аня первой выбралась наружу, не дожидаясь руки кучера. Настя вышла следом, и они быстро, почти бегом, поднялись на свой этаж. В квартире было тихо и пусто. Сестры сняли верхнюю одежду, не проронив ни слова. Аня прошла в гостиную и села на диван, обхватив плечи руками. Настя осталась стоять у окна, глядя на улицу.

— Я так и знала, — сказала Настя, не оборачиваясь. — Кто-то донес. В этой столице у всех есть глаза на затылке.

Аня не ответила. Она смотрела на свои колени, и думала совсем о другом. О том, как глупо они попались. О том, что согласилась на эту баню не потому, что очень хотелось париться, а потому, что Роман предложил —