Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

стал суетиться — хотел помочь привести одежду своего господина в порядок, но Милашин отмахнулся от него. Он помог Ане снять шубку — пальцы у него при этом дрожали — и провел в гостиную. Сел напротив, не зная, куда деть руки.

Аня заговорила первой.

— Я прошу вас, Иван Сергеевич, оставить меня и мою семью в покое. Раз и навсегда. Все, что между нами было — или могло быть — закончено. Я не держу на вас зла. Но и не хочу больше иметь с вами ничего общего.

Он поднял на нее глаза. В них стояла мука — непритворная, глубокая.

— Анна Петровна, позвольте… позвольте мне хотя бы объяснить. Я никогда не желал вам зла. Я действовал глупо, дурно, но все, что я делал — я делал из любви к вам.

Аня слушала молча. Он говорил долго, сбивчиво: о том, как увидел ее впервые, как полюбил сразу и навсегда, как не находил себе места, когда ему пришлось вернуться в столицу. Как, встретив ее в Петербурге, был очень рад их встрече. И как испугался за нее, решив, что она томится в неволе. И тогда разум помутился.

Когда он закончил, Аня покачала головой.

— Если бы вы любили меня так, как говорите, вы бы не побежали в полицию. Вы бы дослушали меня тогда, в ресторане. Вы бы попытались разобраться. А вместо этого вы, — она запнулась, подбирая слово, — вы решили, что проще обвинить и наказать, чем выслушать и понять. Это не любовь, Иван Сергеевич. Это что-то другое.

Милашин опустил голову. Помолчал. А потом сказал тихо:

— Я уже говорил с Винокуровым. Сегодня… на старых складах.

Аня вздрогнула. Он продолжил:

— Я нанял людей. Хотел проучить его. Глупость… страшная глупость. Он пришел с револьвером и со свидетелем. С господином Достоевским. И поставил мне условия: принести вам письменные извинения, не видеться с вами, чтобы не докучать, и покинуть Петербург. В этом случае он отзовет заявление из суда. Я дал слово, — Иван поднял на нее измученный взгляд. — А теперь вы пришли. И я не знаю, что мне делать. Потому что ваш приход — это… это опять не по уговору. Я нарушаю данное слово. Само собой нарушаю, одним вашим присутствием.

Аня замерла. Сначала — холод, потом — жар. Роман все уладил. Роман вынудил Милашина уехать, договорился, закрыл дело. Ее не звали, ее не просили о помощи — все решили без нее. И теперь, когда она явилась сюда, чтобы «спасать» ситуацию, она снова все только запутала. Снова.

Она поднялась.

— Простите, что пришла, Иван Сергеевич. Я не знала. Я думала… — она не договорила. Слова показались ей пустыми и ненужными.

Милашин тоже встал.

— Я напишу вам письмо, — сказал он. — Как обещал. И уеду.

Аня кивнула и вышла.

На улице стали сгущаться сумерки. Она шла по вечернему Петербургу, не чувствуя холода, и внутри нее зрело решение — твердое, горькое и окончательное. Хватит. Она больше не станет обузой. Не станет тенью, которая портит все, к чему прикасается.

Если ей суждено умереть через год — так тому и быть. Она проживет этот год так, как мечтала в детстве. Еще в Царицыне, Аня начала учиться вышивке благородными металлами. Ей нравилось работать с тонкой проволокой, с мелкими камнями, нравилось видеть, как из спутанных нитей рождается узор. Но вышивка была лишь началом. Она всегда хотела большего — не просто украшать ткань, а создавать украшения. Серьги, подвески, браслеты — вещи, которые живут отдельно, которые носят на теле, которые переживают своих создателей.

Она найдет мастера. В Петербурге есть ювелирные мастерские, есть золотых дел умельцы. Она попросится в ученицы — пусть даже придется умолять, платить, доказывать. А от сестры и Романа она съедет. Снимет комнату. Будет жить одна. Настя и Роман начнут свою семью — без нее. Так будет правильно.

Она вытерла мокрые от слез щеки и пошла быстрее. До дома было еще далеко.

* * *

Мы с Достоевским разошлись на углу Малой Невки: он направился в сторону своего дома, предложив заглянуть к нему на неделе, а я двинулся к себе. Солнце уже клонилось к закату, и город терял дневную резкость. Мороз к вечеру усилился, снег под ногами звонко скрипел. Я шел и прокручивал в уме разговор с Милашиным. Вроде бы все вышло как надо: у него не осталось иного выбора, слово дано при свидетеле, делу о клевете скоро конец. Но внутри не было облегчения. Скорее — осадок. Что-то в этом деле так и осталось невыговоренным. Может, его слова об Анне. Может, мои собственные — о том, что я не стоял между ними. А ведь и правда не стоял. Но так ли это было важно теперь?

Я вошел в подъезд доходного дома. Поднялся по лестнице, отпер дверь. В квартире было тихо. Слишком тихо. Обычно в этот час Аня возилась на кухне или читала у камина, Настя могла напевать что-то, раскладывая вышивку. Сейчас — ничего. Я снял пальто, повесил на вешалку и прошел в гостиную. Там, на диване, сидела Настя. Одна. Она поджала ноги, обхватила колени руками и смотрела куда-то в угол, будто пыталась разглядеть там ответ на вопрос, который еще не прозвучал.

— Настя? — позвал я.

Она подняла глаза. В них стояла растерянность — та, что бывает у человека, который еще не успел испугаться, но уже почувствовал: случилось что-то нехорошее.

— Роман? — она вскочила и шагнула ко мне. — Ты вернулся. С тобой все в порядке? Где ты был?

— Потом расскажу, — я взял ее за руки. — Где Анна?

Настя замялась.

— Она ушла, — сказала она тихо. — Я была у себя, переодевалась. Слышала, как хлопнула входная дверь, но подумала — может, ты вернулся. А когда вышла — ее уже не было. Я ждала, думала, она скоро придет… но ее нет до сих пор.

— Ушла? — переспросил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Как ушла? Ничего не сказала? Не оставила записку?

— Нет.

Я быстро обошел квартиру — кухню, их спальню, свою комнату. В спальне — аккуратно заправленная кровать, на туалетном столике Анины гребни и флакон с духами. Все на месте. Никаких следов сборов, никаких указаний, куда она могла направиться. Я вышел в коридор и спустился к домовнику — пожилому отставному солдату, который