Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

— Мы ведь ничего такого не делали, — продолжала Настя. — Ну пошли втроем. Ну посидели в пару. Что в этом преступного? Кому какое дело?

Аня подняла глаза на сестру. Та стояла, скрестив руки, и хмурилась — но в ее хмурости не было страха. Скорее досада. Почему-то сейчас она была гораздо смелее своей сестры и проще смотрела на вещи. Аня же чувствовала, как внутри сворачивается холодный комок вины.

Настя вскоре ушла к себе — кажется, переодеться и умыться. Аня осталась в гостиной. Она сидела и перебирала в памяти все, что привело их к нынешнему положению. И чем дольше она думала, тем яснее ей становилось: виновата она одна.

Вот как все началось? С той ночи, когда она, укрывшись темнотой, прокралась в спальню к Роману, выдав себя за сестру. Сделала это не по любви, а из страха. Аня сама, первая, решилась на эту глупость. И пусть потом все как-то странно, болезненно, но разрешилось, первый шаг сделала она. Именно она пробила брешь в той стене, которую Роман не решился бы переступить.

Потом был Милашин. Когда они встретились с ним в Петербурге, и он предложил ей встречаться чаще с намеком на более тесную связь в будущем, Аня испугалась. И вместо того чтобы объяснить все сразу — спокойно, твердо — она сбилась, замямлила, дала ему повод думать, будто Роман ее удерживает силой. Иван тогда не дослушал, побежал в полицию — но разве не она сама, своим страхом, подтолкнула его к этому? Не она ли не нашла нужных слов?

Аня вспомнила их детство. То странное, полудетское желание — иметь одного мужа на двоих. Это была ее идея. Ее, не Настина. Она помнила, как горячо уговаривала сестру, как рисовала картинки будущего — дом, сад, один мужчина, улыбающийся им обеим. Настя тогда согласилась, но Аня теперь понимала: сестра согласилась из любви к ней, из нежелания ранить отказом. Не потому, что сама этого хотела так же сильно.

А потом появился Роман. И Настя вдруг расцвела — по-настоящему, без оглядки. Аня помнила, как смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается что-то темное, некрасивое. Злость. Зависть. Она завидовала сестре. И боялась — что останется одна, без мужа, без будущего, без всего, что сулила им детская мечта.

И над всем этим дамокловым мечом висел страх перед грядущим, которое описала в пророчестве та цыганка. Что через год они умрут — если только не будут рядом с Романом. И Аня, стыдясь самой себя, почувствовала тогда облегчение. Да что там — почти радость. Вот оно, оправдание. Теперь она может быть с сестрой и ее женихом не потому, что это совпадает с ее детским желанием быть вместе с сестрой и делить с ней одного мужчину, а потому, что так нужно. Так суждено. Так правильно.

Она уткнулась лицом в ладони. Ей было горько и стыдно — до жжения в груди. К чему все это привело? Она стала обузой. Источником проблем. Из-за нее Роман вынужден был сейчас куда-то идти, с кем-то разбираться. Из-за нее Настя сидела сейчас в своей комнате и волновалась за жениха. Все, к чему она прикасалась, портилось. Все, что она любила, страдало.

Она поднялась.

Дверь в комнату Насти была приоткрыта. Аня постояла, прислушалась — кажется, сестра перебирала что-то в шкафу, негромко шуршали платья. Аня не стала прощаться. Не стала ничего объяснять. Просто накинула шубку, взяла с вешалки платок и бесшумно выскользнула за дверь.

На улице все еще было светло. Мороз усилился, под ногами скрипел снег. Аня шла быстро, не оглядываясь, сама еще до конца не понимая, куда идет. Знала только — к Милашину. Она должна сама, без Романа, без сестры, закончить эту историю. Вряд ли кто-то другой мог заставить так среагировать Романа там, в бане. Адреса Ивана Сергеевича у нее не было. Но она помнила, в каком участке принимали заявление Романа — он рассказывал. Значит, там должны знать адрес Милашина: он же проходил по тому же делу.

В полицейском участке было тихо. Воскресенье, присутственные часы сокращены, посетителей почти нет. За столом в дежурной комнате сидел офицер — молодой, с жидкими усиками. Он поднял глаза на вошедшую девушку и заметно оживился: барышня в участке — явление редкое.

Аня подошла прямо к столу.

— Мне нужен адрес господина Милашина Ивана Сергеевича.

Офицер нахмурился.

— Сударыня, мы не в справочном бюро. Я…

— Мне это очень нужно! — перебила полицейского девушка. — Дело касается досудебных переговоров. Я — одна из потерпевших. Моя фамилия Скородубова. Анна Петровна. Заявление подавал господин Винокуров, если вам это о чем-то говорит.

Фамилия, кажется, была офицеру знакома. Он помедлил, потом полез в шкаф, вытащил папку, пробежал глазами.

— Скородубова… да, вижу. Ну что ж, — он вздохнул, подумал, будто вспомнил о чем-то, и выписал адрес на клочок бумаги. — Только, барышня, переговоры переговорами, а вы уж осторожность имейте.

Аня взяла бумажку и вышла.

Квартира Милашина находилась в доходном доме на Гороховой. Дверь ей открыл слуга средних лет. Он сообщил, что Иван Сергеевич отсутствует, и когда будет — неизвестно. Аня ответила, что подождет, и осталась на лестничной площадке, прислонившись спиной к холодной стене.

Она не знала, сколько прошло времени. Минут сорок, может — час. Лестничная площадка была полутемной, пахло капустой и керосином, где-то наверху хлопали двери. Аня стояла, кутаясь в платок, и думала о том, что скажет Ивану Сергеевичу. Слов она заранее не готовила — знала только, что будет говорить честно.

Шаги на лестнице она услышала раньше, чем увидела его. Медленные, неровные. Когда Милашин поднялся на площадку, Аня не сразу узнала его — настолько он был не похож на того уверенного, холеного мужчину, каким она его запомнила. Шинель в пыли, воротник сбит, лицо серое, взгляд потухший. Он шел, глядя под ноги, и заметил ее, только когда подошел почти вплотную.

Остановился. Замер. Руки его безвольно повисли вдоль тела.

— Анна Петровна? — голос у него был сиплый, будто он долго кричал или, наоборот, молчал из последних сил. — Вы… как вы здесь?

— Я пришла поговорить, Иван Сергеевич, — сказала Аня. — Можно войти?

Он молча кивнул, не в силах что-то произнести, и постучал в дверь. Открывший слуга тут же