Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

Склады показались за поворотом — три длинных дощатых строения, облупленных, с затеками смолы по стенам. Штабеля гнилых дров поднимались до второго этажа. Пахло мокрой древесиной и золой. Под навесом, у кирпичной стены, стояли четверо. Трое — крепкие мужики в тулупах, с засученными рукавами, несмотря на мороз. Вид у них был угрюмый. Один, с бычьей шеей, размахивал руками перед самым носом Милашина и требовал деньги. Двое других угрюмо поддакивали. Сам Иван Сергеевич стоял спиной ко мне, заламывая руки, и, по-моему, даже заикался.

До меня донеслось:

— … договаривались же! Придет — тогда и получите. Я слово держу!

Я вышел из-за штабеля. Милашин обернулся на звук. Увидел меня — и лицо его разгладилось. Почти радостно, как встречают запоздавшего гостя. Челюсть перестала подрагивать, плечи развернулись.

— Винокуров! — выдохнул он. — Наконец-то!

И тут же перевел взгляд на мужиков:

— Вот ваша цель. Он пришел. Все честь по чести.

Трое повернулись ко мне. Бычья шея сплюнул под ноги и двинулся первым. Двое других — за ним. Я не стал ждать. Вспомнил Царицын, съемную комнату, ночь, когда меня чуть не прирезали двое цыган. Тогда я выкрутился чудом. Чудом и тем, что проснулся вовремя. Сейчас я был настороже, тренировки не забрасывал — руки помнили, плечи помнили. Но главное — в кармане лежал револьвер.

Я сунул руку за борт пальто, выхватил оружие и взвел курок. Звук получился сухой, металлический — на пустыре он разнесся отчетливо.

— Стоять, — сказал я спокойно. — Если кто-то сделает еще шаг — стреляю. А стреляю я, предупреждаю, недурно.

Мужики замерли. Передний — тот, с бычьей шеей — замер с поднятой ногой. Перевел взгляд на Милашина. В глазах его читался немой вопрос. Двое других тоже заозирались.

— Вы, кажется, не понимаете, во что ввязались, — продолжил я, не опуская револьвера. — Это покушение на жизнь дворянина. Это статья, господа. И я сейчас иду в полицию — с вашими описаниями. Вас будут искать. Угадайте, кто будет главным свидетелем обвинения?

Я кивнул в сторону Милашина. Мужики переглянулись. Бычья шея медленно опустил руки.

— Иван Сергеевич, — сказал я, обращаясь к Милашину, но глядя на наемников, — вы им хоть сказали, что вы сами под следствием? За клевету. Что ваше слово в полиции после суда будет стоить меньше, чем прошлогодний снег?

— Что?.. — выдохнул один из мужиков и резко обернулся к Милашину.

Тот стоял бледный, с открытым ртом. Он явно не рассказывал им ни о суде, ни о своем положении. Бычья шея сплюнул еще раз и отступил на шаг.

— Значит так, барин, — бросил он Милашину. — Вы нам про «тухлое дело» не говорили. Мы договаривались: легкая работа — встряхнуть зарвавшегося парня. А тут дворянин с револьвером. Сами разбирайтесь.

Он махнул рукой приятелям. Те, уже не глядя на Милашина, попятились и скрылись между штабелями. Через минуту их шаги стихли в проулке.

Мы остались вдвоем.

Милашин стоял, прижавшись спиной к кирпичной стене. Глаза его бегали от моего лица к револьверу и обратно. В них смешались страх, злость, растерянность и что-то еще — возможно, стыд, который он силился задавить злостью. Я опустил револьвер, но убирать не стал — держал в руке, стволом вниз.

— Ну вот, Иван Сергеевич, — сказал я. — Ваши аргументы вас покинули. Теперь мы побеседуем без посредников.

— И что дальше? — спросил Милашин, не делая попытки отойти от стены. Голос его звучал глухо, но в нем прорезалась уже не растерянность, а какая-то новая, холодная настороженность. — Вы меня не убьете. И не раните. Вы привели свидетеля, — он чуть повел подбородком в сторону проулка, где за штабелями стоял Достоевский. — Я видел его, когда вы шли. Так что ваше оружие здесь — лишь для испуга.

— Верно, — сказал я, убирая револьвер в карман. — Убивать я вас не собираюсь. А вот что касается испуга — это вы зря. Теперь вам, Иван Сергеевич, грозит не только суд о клевете. Добавится организация покушения на жизнь дворянина. Трое нанятых молодчиков — это уже не шутка. Федор Михайлович, — я чуть повысил голос, — вы все слышали?

Из-за штабеля донесся негромкий, но внятный ответ:

— Слышал, Роман Сергеевич. Все слышал.

Милашин перевел взгляд туда — и я увидел, как дернулся у него кадык. Он понял: это не блеф. Свидетель есть. Показания будут. И тогда он выставил последний свой козырь. Медленно, сдавленно, но все еще цепляясь за остатки уверенности, он проговорил:

— Если вы подадите на меня в полицию, то и я молчать не стану. История с баней выйдет на свет. Нумерной зал, вы и две сестры. Вам-то, может, и сойдет, а вот их репутация будет уничтожена.

Внутри у меня все сжалось. Захотелось размазать его по кирпичной кладке — прямо здесь, без разговоров. Но я удержал лицо. Сделал вдох, выдох. И сказал — насколько мог спокойно:

— Хорошо. Допустим. Но давайте я задам вам простой вопрос, Иван Сергеевич. Такой простой, что самому странно, отчего я не спросил его раньше, — я помолчал. — Зачем? Что я вам сделал? Что такого непоправимого, что вы пошли на все это? Сначала — клевета, потом — наемные кулаки. Я, признаться, не понимаю.

Милашин посмотрел на меня исподлобья. Что-то в его лице надломилось, пошло трещиной. Он ответил почти шепотом:

— Вы мне мешаете.

— В чем?

— Быть с Анной! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Вы встали между нами!

Я уставился на него с изумлением. Искренне уставился. На секунду мне показалось, что я ослышался.

— Но позвольте, — сказал я, — когда это я вам мешал? Я ни разу не запрещал Анне встречаться с вами. Ни единого. Я вообще не лез в ее отношения — ни в какие. Вы хоть раз пробовали просто прийти и поговорить с ней? Без угроз, без обвинений? Просто по-человечески?

— Пробовал, и она тогда сказала, что боится покидать вас. Что еще я мог подумать⁈ — выкрикнул Милашин.

— Вы могли прийти ко мне, а не в полицию, — покачал я головой. — И если