Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

Ни бумаг, ни удостоверений не надо — плати и проходи, а твой статус определят по внешнему виду, что исключит возможность тому же мастеровому пробраться в парилки для знати. Поведение ведь за одеждой не скрыть.

И тут, стоя у порога, я подумал: а почему бы и нет? Почему бы нам не пойти в нумерной зал? В прошлые разы я видел табличку «Нумера семейные» и дверь в конце коридора — туда заходили пары, иногда с детьми. Да и Федор Михайлович рассказывал о них. Нас трое — можно сказаться братом с сестрами, обычное дело. Кто станет проверять? Да и не проверяет никто. Банщик смотрит на платеж, а не на родословную.

Я повернулся к девушкам.

— Слушайте, — сказал я вполголоса. — Есть мысль. Давайте сегодня не в общие залы, а в нумерной.

Настя нахмурилась.

— Это который семейный?

— Он самый. Арендуем отдельный зал и попаримся вместе. Втроем.

Повисла пауза. Аня опустила глаза, потеребила край платка. Настя посмотрела на меня с тем выражением, какое бывает у человека, которому предложили нечто заманчивое, но не вполне приличное.

— Роман… — начала она. — Это ведь…

— Что? — я улыбнулся. — Брат с сестрами пришел в баню. Никто и не глянет косо. А что до приличий — мы в столице, здесь никто нас не знает. Дома, в Царицыне, другое дело. А тут… какое кому дело?

— Все равно неудобно, — тихо сказала Аня. — Мы ведь… мы не совсем брат и сестры.

— Формально вы — сестры. А я — жених одной и почти брат второй, — я перевел взгляд на Аню, потом на Настю. — Давайте начистоту: мы уже видели друг друга без одежды не один раз. И не только видели… — девушки на этом моменте густо покраснели. — Что изменилось?

— Обстановка, — смущаясь, сказала Настя. — Там — мы в квартире были, да и в полумраке много ли увидишь? А тут — баня, да еще общественная. Это… это предполагает…

— Предполагает что? — я не давил, говорил спокойно. — Предполагает, что мы будем париться. Не более того. Я просто хочу провести с вами день иначе, чем обычно. Не в гостиной, не в экипаже, не в салоне у очередного стихотворца. А в тепле, в пару, без лишних глаз. Что в этом дурного?

Девушки переглянулись. Я видел: им хочется. Настя закусила губу — верный признак, что она уже почти согласна, но врожденное чувство приличия еще держит ее за плечи. Аня колебалась меньше, но ждала, что скажет сестра.

— Никто не узнает, — добавил я. — Честное слово. Даже Тихон — он останется снаружи, ждать. Зайдем тихо, выйдем тихо. И все.

Настя выдохнула и подняла на меня глаза.

— Хорошо. Но если кто-то спросит — ты говоришь, а мы молчим.

— Договорились, — сказал я и пошел к банщику.

Толстяк выслушал меня, кивнул, забрал старые билеты, выдал новый и, отсчитав сдачу, дал ключ от нумерного зала — обычный железный ключ на деревянной бирке с цифрой «четыре». Я взял его и повернулся к девушкам. Настя смотрела на ключ так, будто это был билет в театр, куда ее пускали впервые. Аня чуть улыбнулась — спокойно, как человек, который решился и теперь ждет, что будет дальше.

Мы прошли в этот раз в иную дверь на входе. Коридор был узкий, с половыми досками, еще не потемневшими от времени. Из-за дверей слышался плеск воды, негромкий говор, иногда — чей-то смех. Пахло распаренным деревом, березовым листом и мылом.

Я отпер дверь.

Нумерной зал оказался небольшим: предбанник с двумя лавками и вешалкой, а за ним — парная с каменкой, полком в два яруса и дубовой кадкой, уже наполненной водой. Окно под потолком предбанника пропускало мягкий рассеянный свет. Все было чисто, просто, без претензий — но именно эта простота и делала обстановку интимной. Мы остались одни.

Я снял сюртук, повесил на крючок. Девушки стояли у входа — не то чтобы испуганные, но скованные. Аня смотрела на кадку, Настя — на меня, и в ее взгляде читалась смесь смущения и любопытства.

— Что? — спросил я, оборачиваясь.

— Ничего, — ответила она и начала расстегивать пуговицы платья. Медленно, не глядя на меня. Аня последовала ее примеру. Я отвернулся к каменке, чтобы не смущать их еще больше, и разделся до конца.

Тут же на лавке лежали стопкой простыни, в одну из которых я и завернулся.

Когда я обернулся, они уже стояли у лавки — обе закутанные в простыни, подобранные на груди и спускавшиеся до колен. Настя перехватила мой взгляд и чуть улыбнулась:

— Ну, пойдем? — робко спросила она.

— Идем, — уверенно и ободряюще кивнул я в ответ.

Но краем глаза все равно я замечал, как Аня поправляет простыню на плече, как Настя дергает край, пытаясь прикрыть колено. Движения их были скупыми, осторожными — такими, какими люди заново обживают пространство, где можно показаться неловкими.

Я первым шагнул в парную. Воздух был здесь теплым, но не обжигающим — каменка топилась с другой стороны стены, к нам выходя лишь закрытым боком. Вода в ковше пахла березовым листом. Я плеснул на камни, пар взвился облаком, зашуршал под потолком. По телу прошла первая волна тепла, и я с блаженством сел на нижний полок. За стенкой было тихо, только потрескивали дрова. У входа висела масляная лампа, которую я зажег, чтобы не сидеть в темноте, и ее свет заметался по стенам. Минуту спустя дверь отворилась, и вошла Настя. Простыня облегала ее плотнее, чем прежде — видимо, она перехватила ее выше, открыв плечи. Стопы ступали по деревянным половицам неслышно. Аня зашла следом и сразу села в углу, поджав ноги.

— Жарковато? — спросил я, просто чтобы что-то сказать.

— Терпимо, — ответила Настя и села рядом, сложив руки на коленях, но спина осталась у нее прямой.

Я заметил, как напряжены у нее плечи — не от холода, а от смущения. Аня была спокойнее. Она опустила голову, закрыла глаза и, кажется, просто слушала, как шипит каменка. Я снова плеснул — уже меньше, чтобы не перегреть. Пар поднялся легкой волной, и на этот раз Настя выдохнула, кажется, с облегчением. Я потянулся за веником, которые висели около каменки. Выбрал дубовый. Окунул его в кадку и положил на камни — пошел другой запах, глубже, с