Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

— Шантажом! — выдохнула она, отсмеявшись. Вытерла уголок глаза платком. — Ох, люди. Людская глупость неисправима. Слышал бы он тебя — твой Винокуров. Он-то совсем об ином меня просил. Не желал он, чтобы девицы те за ним ехали. Слушай, офицер, — она резко перестала смеяться и говорила теперь серьезно, даже жестко. — Предсказание — настоящее. Все, что я сказала девушкам — правда. Я не торгую ложью. Твой Винокуров пришел и просил: дай ложное, успокой, пусть живут спокойно. Я отказала. Потому что нельзя. Дар не позволяет — и совесть тоже. Я видела их смерть — и видела жизнь, если они при нем. Все. Остальное — их выбор. Девушки услышали и выбрали. Сами. Понимаешь? — она постучала пальцем по столу. — Са-ми.

Скородубов молчал. В голове укладывалось — медленно, кусками. Роман пытался купить ложь, чтобы снять страх с девушек. Не вышло. Гадалка сказала правду — ту, которую видела. Девушки услышали и сделали выбор. Их никто не неволил.

— И еще скажу тебе, — добавила гадалка, понизив голос. — Этот твой Винокуров — он меняет судьбы. Не просто так рядом с ним жизнь. Я таких людей мало видела. Они как камни в воду — круги идут далеко. Девушки твои это поняли. Может, и ты поймешь.

Скородубов поднялся. Встал и стоял, не зная, что сказать. Гадалка тоже встала, поправила платок.

— Иди, офицер, — сказала она. — Думай.

Мужчина вышел на мороз и остановился на крыльце, не замечая, что не застегнул шинель. Вдохнул холодный воздух, выдохнул паром.

Выходит, Роман никого не обманывал. Он пытался помочь, как и говорил Кларе Васильевне — пусть и не тем способом, который одобрил бы светский человек. Пытался договориться с гадалкой, чтобы та дала девушкам спокойствие. А когда не вышло — принял ситуацию такой, какая есть. И теперь сам, по сути, стал заложником. Девушки при нем — потому что боятся. Он при них — потому что не может бросить. Круг замкнулся.

Никакого шантажа. Никакого злого умысла.

«В точности, как было и с Канарейкиным, — мысленно и горько улыбнулся Петр Егорович. — Только на этот раз я сумел докопаться до истины раньше, чем попал впросак».

Скородубов застегнул шинель и медленно пошел обратно, в сторону квартиры. По дороге вспомнил телеграмму, которую Анна и Настя прислали ему недавно. «У нас все хорошо. Живы, здоровы. Любим, целуем…» — и петербургский адрес, где они остановились с Романом. Он тогда прочел и отложил — был занят проверкой на корабле. Теперь адрес пригодится.

На телеграфе он продиктовал короткое сообщение: «Получил известие о вас от Милашина, его словам не верю, люблю, жду писем, отец». Адрес указал тот самый — петербургский. Служащий пересчитал слова, взял плату. Скородубов расписался и вышел.

Теперь — Кулаков. Он потратил на разбирательство с Милашиным и гадалкой целый день, а дело, ради которого приходил Михайлов, так и не сдвинулось. Пора было заняться им вплотную.

Изменив свой путь, Скородубов вернулся в порт, где сел за стол в кабинете и достал чистый лист бумаги. Вверху написал: «Контрабанда — Кулаков». Ниже — имена портовых чиновников, с которыми стоило поговорить: начальник таможенного досмотра, смотритель складов, пара шкиперов с соседних причалов. Кому-то из них что-то известно — не может не быть известно. Завтра он начнет обход.

* * *

Петербург. Михайловский дворец

Когда мы вошли в зал Михайловского дворца, гости уже начали собираться. Анна и Настя, в новых платьях — синем и лиловом — держались рядом, чуть взволнованные, но старались этого не показывать. Я взял обеих под руки и повел вперед. Зал гудел голосами: кто-то здоровался, кто-то смеялся у рояля, кто-то уже дегустировал вино у дальнего столика. Свет свечей дробился в хрустале, отражения скользили по стенам. Привычная картина — я уже видел это в прошлый визит, но все равно ловил себя на мысли, что салон Елены Павловны устроен как-то иначе, чем прочие петербургские гостиные. Здесь не было чопорности, как у того же Виельгорского.

Не успели мы сделать и десяти шагов, как передо мной вырос молодой парень чуть старше двадцати лет — в темно-синем сюртуке, с гравированной тростью, хотя она ему была без надобности. Он мягко улыбнулся и чуть склонил голову:

— Роман Сергеевич! А я уж думал — вы пропали. Помнится, в прошлую нашу встречу у Ее Высочества вы обещали мне визит — и куда-то пропали.

Выходит, это был один из тех людей, кому я обещал встречу. Вот не зря после того письма от барона Корфа хотел назначить визиты! Но дела навалились одно за другим: картина для Филатова, встреча с Костовичем, визит к Достоевскому, потом Венявский, потом подготовка к этому самому салону. Я не то, чтобы забыл — я не мог выкроить окна, чтобы приехать и спокойно поговорить. Однако же я ведь отправлял Тихона с записками!

— Виноват, но разве мой слуга не передавал вам мою записку? — спросил я.

— Никакой записки я не получал. Впрочем — теперь-то уж не отвертитесь, — погрозил он мне шутливо пальцем. — В эти выходные жду вас у себя. Буду рад, если придете со своими очаровательными спутницами, — поклонился он отдельно Насте с Аней.

Черт, а я ведь даже имя его не сразу вспомнил. Георгий Васильевич Хомяков, так его зовут. Молодой поэт, которого решила приветить Елена Павловна. Она вообще рада новым дарованиям — я тому пример. Но что это за поэт, понятия не имею. Вот и узнаю его чуть получше.

Тут к нам подошел Григорович — литератор, с которым мы тоже как-то обмолвились парой слов на прошлом приеме. И его слова почти в точности повторили слова Хомякова. Что ждет, удивлен моим молчанием, правда мою записку он получил и будет рад меня видеть уже завтра.

— И перед вами виноват, — я развел руками. — Загруженность последних дней — не представляете, что творится. Иногда у меня такое чувство, что могу сам себя забыть.

Григорович переглянулся с Хомяковым. По их лицам я увидел: не верят. Думают — молодой человек набивает себе цену, прикрывается занятостью, чтобы выглядеть значительнее. Обычное дело в Петербурге: все что-то обещают, никто не выполняет, а отговорки у всех одинаковые. Я понимал их скепсис и не обижался — на их месте я бы, наверное, схожим образом реагировал.

— Да-да, —