Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

— Почему?

— Потому что обвинение в контрабанде против Кулакова — это голословно. Слово против слова. А как я понял, он этим промышляет давно. Значит — какие-то связи здесь у него есть. Не может не быть. Он отбрешется, а я останусь с испорченной репутацией и дочерью, которую он… — Михайлов осекся. — Вы понимаете.

Скородубов ошарашенно кивнул. У самого две дочери — Анастасия и Анна. Беспокойство о родной крови он понимал как никто иной.

— Вы — единственный офицер, в чьей честности я могу быть уверен. Иначе бы вас не отпустил контр-адмирал тогда, — решил вскрыть почти все карты Михайлов.

— Допустим. И что вам нужно?

— Доказательства, что Кулаков возит контрабанду. Не слухи, не домыслы — факты. То, что можно предъявить.

— И тогда вы припрете его к стенке, — понимающе кивнул Скородубов.

— Именно, — Михайлов подался вперед. — Если у меня будет, чем его прижать, он отступится от Арины. И от меня тоже. Я не прошу вас вмешиваться открыто. Мне нужны сведения: что возит, когда, через кого. Вы знаете порт, у вас есть связи среди офицеров. Кому-то что-то известно — не может не быть известно. Я соберу факты и удавлю его сам.

Скородубов поднялся, прошелся по каюте — два шага от стола до переборки, обратно. Под сапогами скрипнули доски. Остановился у иллюминатора, протер запотевшее стекло рукавом, посмотрел на серый причал.

— Борис Романович, — сказал он, не оборачиваясь, — вы предлагаете мне начать подозревать своих сослуживцев. Всех, потому как я даже не представляю, кто бы мог быть с ним в сговоре. Если я ввяжусь во все это…

— Понимаю, — перебил офицера Борис Романович. — Но разве вам честь позволит оставить все как есть, зная о том, что твориться в порту?

— На это есть жандармы… — уже менее уверенно ответил Петр Егорович.

— Они не знают порт. А вы — знаете.

— Это так, — вздохнул Скородубов и повернулся. — И про Кулакова вы правы. Мутный человек. Что ж… я помогу, — спустя несколько томительных секунд размышлений, решил офицер.

Михайлов выдохнул.

— Быстрого результата не обещаю, — тут же добавил он. — Потребуется время. Расспросить людей, сопоставить, присмотреться. Он не дурак — наверняка работает осторожно, раз уж раньше я ничего подобного не замечал.

— Я понимаю, — сказал Михайлов. — Главное — начать.

Михайлов поднялся, застегнул пальто. Они постояли секунду молча, каждый думая о своем.

— Я дам знать, — прервал эту паузу Скородубов. — Ступайте. Здесь и правда холодно.

Михайлов вышел на палубу. Ветер ударил в лицо, но он не заметил.

Скородубов проводил Бориса Романовича взглядом, пока тот не поднялся по трапу на причал и не скрылся за пакгаузом. Потом постоял еще с минуту, засунув руки в карманы шинели. Разговор оставил тяжелый осадок. Кулаков, контрабанда, дочь Михайлова на крючке — все это было грязно, и лезть в эту грязь не хотелось. Но и отказать Борису Романовичу он не мог. Как отец дочерей, офицер прекрасно понимал ушедшего мужчину и не желал бы оказаться сам в подобной ситуации.

С чего начать? Скородубов знал портовых чиновников — таможенный пост, складское начальство, пару писарей, которые за отдельную плату закрывали глаза на лишний груз. Можно было бы порасспрашивать аккуратно, не называя имен. Кто в последние полгода брал на борт грузы без досмотра? Через какого экспедитора идут бумаги? У Кулакова наверняка есть свой человек в портовой конторе — такие люди просто так не работают, всегда оставляют след. Нужно только найти того, кто этот след видел. Вот только как это сделать и не спугнуть преступников?

Мужчина поправил воротник и зашагал по причалу к зданию портовой администрации.

У дверей кабинета его ждал почтовый служащий — совсем молодой парень в форменной тужурке не по размеру и с кожаной сумкой через плечо. Увидев Скородубова, он вытянулся и протянул бланк.

— Господин Скородубов? Петр Егорович? Телеграмма на ваше имя. Извольте расписаться.

Мужчина взял бланк, мельком глянул на отправителя — разобрал только «Петербург» — и чиркнул пером в книге. Служащий кивнул и ушел, стуча каблуками по коридору. Толкнув дверь кабинета, он вошел внутрь. Здесь было теплее, чем на улице. Быстро скинув шинель, мужчина сел на стул и развернул телеграмму.

Прочитал… и почувствовал, как кровь приливает к лицу. Строчки прыгали перед глазами.

«Винокуров удерживает ваших дочерей в Петербурге шантажом. Полиция бессильна. Из Царицына им пришли ложные сведения. Прошу вас вмешаться. Милашин».

Петр Егорович прочитал телеграмму дважды. Потом третий раз. Отложил листок на стол, уперся ладонями в столешницу. Шантажом. Его дочерей. Винокуров. Тот самый Роман, с которым помолвлена Настя.

Первым порывом было — немедленно в Петербург. Прямо сейчас, ближайшим караваном. Вытрясти из Винокурова ответ: как он посмел? Чем их держит? Если хоть пальцем тронул…

Скородубов сжал кулак и ударил костяшками по столу — не сильно, звук вышел глухой, деревянный. Разговор с Михайловым еще звучал в голове: шантаж, дочь, и бессилие в глазах дворянина. Теперь и с ним то же самое? С его собственными дочерьми?

Он встал, прошелся к окну, тяжело дыша, пытаясь уложить мысли в порядок.

И тут офицер вспомнил Канарейкина.

Любитель показной роскоши и пускать пыль в глаза. Как он выдавал проданную Роману яхту за все еще принадлежащую ему. А Петр Егорович тогда поверил и помчался к Винокуровым разбираться — мол, зачем чужое присвоил, Роман, и меня обманул. И что в итоге оказалось? Стыдно до сих пор вспоминать.

Скородубов потер переносицу. Он помнил Милашина — молодой человек, служит в министерстве иностранных дел. В свое время он произвел на офицера впечатление честного и благородного человека. Но что он знает о Романе? Милашин видел его мельком, если они вообще раньше встречались, а Скородубов — в деле. И Роман за это время показал себя достойно. Он прямо встал на защиту Скородубова перед адмиралом Краббе, когда тот приезжал с проверкой и считал, будто Петр Егорович продался персам. Роман не побоялся — при адмирале, при посторонних — заявил, что Скородубов честный офицер и обвинение — ложь. После такого бросаться на человека с обвинениями, да еще заочными…

Вернувшись к столу, Скородубов тяжело сел. Перечитал телеграмму еще раз — уже спокойнее.

Что в ней сказано?