Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

— А вообще — откуда у тебя эта брошюра? — спросил Венявский.

— Зашел в книжную лавку за канцелярией, — отмахнулся Мусоргский. — Она лежала на прилавке, среди разной провинциальной всячины. Как попала в Петербург — одному богу известно. Может, сам Никитин прислал, может, кто из воронежских знакомых завез. Не в том суть. Суть в том, Генрик, что я прав. У человека — дар. Не просто дар, а система. Способ записи — ты вглядись, это же совершенно новый подход. Он мыслит звук иначе. И если такой человек говорит тебе, что музыка — не его дело, это не смирение. Это либо слепота к самому себе, либо страх. А я не хочу, чтобы такой талант пропал.

Венявский еще раз пролистал брошюру. Остановился на одной из песен — прочитал текст, потом проследил глазами нотную строку. Действительно, запись была необычной: слоги разбиты ритмически так, словно текст и мелодия рождались одновременно, а не подгонялись одно к другому задним числом.

— Ладно, — сказал он наконец, закрывая брошюру. — Убедил. Я с ним поговорю.

Мусоргский просиял.

— Когда?

— А чего тянуть? Сегодня вечером и зайду. Он, кстати, обещал мой портрет написать — вот тебе и повод, и тема для разговора. И о портрете договоримся, и о музыке словечко замолвлю. Не в лоб, конечно, а то получу тот же ответ, что и ты.

— Ты уж постарайся, — закивал Модест и, окрыленный, снова схватил листок с «Собирателем легенд». — Тогда давай еще раз. От третьей цифры, с перехода. Я хочу, чтобы ты услышал, как тут бас ложится.

Венявский усмехнулся, взял скрипку, и репетиция покатилась дальше.

Вечером Венявский выполнил свое слово и отправился по знакомому адресу к Винокурову. Поднявшись по знакомой лестнице, он постучал в дверь квартиры, где жил Роман. Стук вышел громкий, с музыкальной четкостью — три удара костяшками, пауза, еще два. Он и в мелочах держал ритм.

Дверь отворилась почти сразу, но на пороге стояла не горничная и не сам хозяин, а Анна Скородубова — раскрасневшаяся, в выходном платье, но еще не переодетая до конца после улицы: на плечах лежала шаль, сбитая набок. За ее спиной, в глубине прихожей, виднелась Анастасия — та держала в руках несколько свертков, перевязанных бечевкой, и с любопытством выглядывала из-за сестриного плеча.

— Генрик! — Анна явно обрадовалась. — А мы только-только от модистки. Проходите, проходите. Романа, правда, нет — ушел куда-то еще засветло и не возвращался. Но вы проходите, мы вас чаем напоим.

— От модистки — и сразу чай? — усмехнулся Генрик и шагнул в прихожую, попутно сняв шляпу и повесив ее на крючок. — Да вы, я гляжу, героини. Я бы после модистки падал без сил.

Анастасия рассмеялась из глубины коридора:

— Мы и падаем, честно говоря. Но вас не бросим.

Она перехватила свертки поудобнее и скрылась в комнате — видимо, отнести покупки. Анна провела гостя в гостиную, жестом указала на кресло, а сама принялась поправлять шаль и заодно лампу зажигать — в комнате уже сгущались сумерки.

— Вы к Роману по делу или так, с визитом? — спросила она, обернувшись через плечо.

— И так и не так, — ответил Венявский, опускаясь в кресло. — Вообще-то я к нему насчет портрета. Обещал ведь. Вот и пришел выяснить, когда позировать, в какой позе и при каком освещении. Но если честно — не только за этим.

Анна зажгла лампу, села на диван напротив, поправила юбку. В комнате стало уютнее — желтый свет лег на стены, на разложенные на столе бумаги, на стоящий одиноко мольберт в углу. Видно было, что Роман сегодня уже работал с ним. Мысленно девушка лишь посочувствовала парню, что тому прибавится работы, но сейчас надо было уделить внимание гостю. Заодно и время скоротают, пока Романа ждут.

* * *

Петербург. Полицейский участок

В полицейский участок Иван Сергеевич явился сразу после службы. Весь день он провел в министерстве с приятным чувством — дело наглого провинциала Винокурова должно скоро вот-вот завершиться в его пользу. Еще утром он мысленно перебирал возможные последствия: высылка из столицы, разрыв помолвки с младшей Скородубовой, позор, а там, глядишь, и Анна поймет, в каком омуте едва не утонула, и обратит внимание на человека достойного. С этими мыслями он поправил воротничок у зеркала в министерской приемной и вышел на улицу в приподнятом настроении.

В участке пахло чернилами, дешевым табаком и сырым сукном. Дежурный чиновник у барьера, не поднимая головы, буркнул, чтобы Милашин подождал, и скрылся в коридоре. Иван стоял, переминаясь с ноги на ногу, постукивал пальцами по барьеру и разглядывал казенную литографию на стене — что-то патриотическое, с двуглавым орлом и фузеями. Ждать пришлось минут десять, не меньше.

Наконец появился уже знакомый Ивану околоточный надзиратель — Устим Корнеевич. Тот самый, что предупреждал его быть осторожнее с заявлением. Офицер прошел к барьеру, тяжело оперся на него обеими руками и посмотрел на Милашина долгим взглядом. Взгляд этот ничего хорошего не обещал.

— Что там по делу Винокурова? — спросил мужчина, стараясь сохранить легкость в голосе. — Надеюсь, подвижки есть?

Надзиратель вздохнул и почесал переносицу.

— Подвижки есть, — сказал он медленно. — Только не в ту сторону, в какую вы рассчитывали, Иван Сергеевич. Дело в отношении господина Винокурова закрыто.

— Как закрыто?

— Обыкновенно. За отсутствием состава. Запросили Царицын — тамошний участковый пристав все проверил и никакого криминала не обнаружил. Девушки проживают в Петербурге по собственной воле, никакого шантажа или принуждения следствием не установлено, — Устим Корнеевич сказал это ровно, негромко, но каждое его слово падало, как гиря на весы. — Зато, — он выдержал паузу, — на вас самого подано заявление. О клевете. От господина Винокурова.

Милашин опешил. Он открыл рот, но не сразу нашелся что сказать.

— А ведь я вас предупреждал, — удрученно покачал головой офицер, не повышая голоса. — Говорил: будьте осмотрительны, не спешите. Вы тогда меня не послушали. А теперь вот.

— Но позвольте, — выговорил наконец Милашин. Голос у него сорвался, вышел выше обычного. — Как же так? Ведь я сам видел, я уверен, что эти девушки…

— Уверены вы или нет — значения уже не имеет, — перебил надзиратель. — Доказательств у