Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

Хотя чего-то подобного стоило ожидать. Патентное право сейчас только формируется, как полноценная отрасль. Это стоило предвидеть после разговоров со стряпчими и инженерами. Но все же жаль было слышать это подтверждение из уст человека, разбирающегося в издательских делах куда лучше меня. Впрочем, сожаление длилось недолго. Я ведь не только за патентом пришел.

— Пусть так, — сказал я. — Но саму крестословицу я все равно хочу опубликовать. Пусть увидят, пусть попробуют. А там — будь что будет. Помогите мне, Федор Михайлович. Либо отнесите этот листок в знакомое издательство и скажите, что вещь стоящая. Либо сведите меня с издателем — я сам покажу и объясню. Только просьба — пусть будет приписка, что эта игра придумана мной. Пусть сейчас нет механизмов, позволяющих оформить привилегию, но если в будущем они появятся, то эта приписка поможет мне доказать, что я — автор идеи.

Достоевский ответил не сразу. Чуть подумал, потер переносицу, оставив на ней крохотное чернильное пятнышко — видно, и до моего прихода перо из рук не выпускал. Наконец кивнул.

— Я сведу вас с издателем. С Николаем Алексеевичем Некрасовым или с кем-то из его людей — они до игр и загадок охочи. Приходить с вами самому мне сподручнее, чем заочно объяснять, что это за зверь такой — крестословица. Я черкну записку, узнаю, когда удобно, и дам вам знать.

Некрасов? Уж не один ли из знаменитых писателей, чьи произведения будут школьники учить в будущем? Я напряг память, пытаясь выудить из нее — что я помню о Некрасове. Единственное, что пришло в голову — сказка-повесть «Дед Мазай и зайцы». Это если я не путаю ничего. Но будет интересно познакомиться с таким человеком.

Так что поблагодарил Федора Михайловича я вполне искренне. Он махнул рукой — дескать, пустое, и вернул мне листок. Мы попрощались у дверей. Уже на лестнице я услышал, как он снова зашаркал к столу — вернулся к рукописи, которую прервал мой стук. Вечер у него теперь длинный, писать он будет, пожалуй, до глубокой ночи.

Я спустился на улицу, где уже зажглись фонари. Вот теперь — точно домой пора. Аня с Настей небось меня и потерять уже успели.

* * *

Петербург. Квартира Венявского

Днем в небольшой гостиной дома, где жил Генрик Иосифович, стоял рабочий гул. Скрипач сидел у окна, пристроив инструмент на колене, и канифолил смычок — движения были машинальные, привычные, но взгляд то и дело возвращался к Мусоргскому. Модест расхаживал по комнате с листком в руке, останавливался, вчитывался, потом снова начинал ходить.

— Здесь, — говорил он, тыча пальцем в бумагу, — вот здесь переход из первой доли во вторую. Слышишь? Не по-нашему. Не как в романсе. Он вообще другой логикой мыслит, Генрик.

— Слышу, — отозвался Венявский, не отрываясь от смычка. — Играем уже битый час. Я эту логику, по-моему, уже на ощупь выучил.

Они репетировали «Собиратель легенд». Вещь, которую Мусоргский переписал уже набело с текста Анны Скородубовой, но еще не успел отдать изначальный текст владелице, и с тех пор не выпускал лист из рук. Он пришел к Венявскому ранним утром — и с тех пор они пытались «родить» музыку к написанным словам и той мелодии, которую слышали в доме Винокурова. Пробовали то фортепианный перебор, то скрипичный подголосок, то оба голоса вместе. Начали-то еще вчера, но сегодня Модест был особенно возбужден. Венявский заметил это сразу, едва тот переступил порог, но пока молчал.

— Он не пришел, — сказал Мусоргский вдруг, остановившись посреди комнаты. — Я же говорил тебе — я звал его к себе вчера к шести, а он прислал слугу с запиской.

— Роман?

— Кто же еще.

Венявский отложил смычок и скрипку, потянулся всем телом, разминаясь.

— Я предупреждал тебя, — заметил он спокойно. — У человека могут быть дела. И ты сам слышал — он не жаждет связать свою жизнь с музыкой.

— И вот так зарывать свой талант? Добровольно? — Мусоргский смял листок в руке, но тут же опомнился, расправил его. — Нет, Генрик, это так оставлять нельзя!

— И что ты сделаешь? Силой тянуть в музыку нельзя. Я точно буду против такой твоей идеи, — Венявский сел обратно на стул, но снова брать скрипку не стал. — Ты, Модест, как дитя. Не хочет человек в музыку — не тяни. Пусть идет своей дорогой.

Мусоргский резко обернулся.

— Своей дорогой? — переспросил он с вызовом. — Да ты сам-то слышал, что он сочинил? Ты видел эту структуру, Генрик? Не стандартный куплет-припев, не романс, не ария, а нечто совсем другое. Вроде бы просто — а запоминается намертво. И голосоведение не наше. Ты же сам разбирал с листа, ты понимаешь, о чем я.

Венявский кивнул без спора, но и без особого пыла.

— Ну, талантливый человек, — сказал он. — С этим я не спорю. Но если он сам говорит, что музыка — не его дело, может, прислушаться? В конце концов, у каждого свой путь. Ты-то чего так на нем повис? Пара композиций, пусть и сильных, не повод записывать человека в гении.

Мусоргский улыбнулся — той особенной улыбкой, какая бывает у человека, приберегшего козырь в рукаве. Он отошел к своему портфелю, лежавшему на стуле у двери, порылся в нем и выудил тонкую брошюру в сероватой обложке.

— Пара композиций, говоришь? — он протянул брошюру Венявскому. — А ты почитай.

Генрик с недоумением взял брошюру. Обложка была скромная, без иллюстраций, только типографский шрифт: «Р. С. Винокуров. Песни и стихотворения. Издатель — И. С. Никитин, Воронеж, 1859». Уже само название заинтриговало мужчину. Тянуть он не стал и раскрыл брошюру. Там, на первой же странице, шло четверостишие, разбитое по слогам, с проставленными нотами над строкой — необычная запись, как будто стенограмма мелодии. Он пролистнул дальше. Еще одно. Еще. Знакомые строки — те, что Анна пела тогда в доме Винокурова, и еще какие-то, которых он не слышал, но узнавал почерк. Не манеру, строй фразы, а крайнюю необычность стихосложения, построения рифмы, расстановки музыкальных акцентов.

— Почти десяток, — сказал Мусоргский все с той же победной интонацией. — Не одна и не две. Девять песен. А автора видел на обложке? Если нет, то погляди! — он перегнулся через плечо Венявского и захлопнул брошюру, уткнув палец в знакомую им фамилию. — Читай.

Венявскому читать не нужно было, но