Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

6. Данные по отхожим промыслам — куда уходят и на какой срок.

7. Состояние сельских училищ, если таковые имеются.

8. Волостные центры — расстояние до ближайшей железной дороги или судоходной реки.

Я отложил карандаш и перечитал список. Получалось обстоятельно. Если губернатор или его чиновники отнесутся к запросу серьезно, через две-три недели у меня будет полная картина. Но именно в этом и состояла загвоздка. Бумага, подписанная рядовым чиновником из статистического департамента — это одно. Бумага, отправленная по протекции Юрия Федоровича Самарина, за подписью самой Елены Павловны — совсем другое. И Самарин мог убедить ее такую подпись поставить. Одна телеграмма от лица Ее Высочества — и мой запрос не ляжет под сукно в приемной, а будет исполнен в кратчайший срок. Или выданный мне гербовый лист способен помочь убедить служащих телеграфа сделать нужную пометку, кто отправитель? Нет, надо действовать наверняка.

Я посмотрел на часы. Шел четвертый час пополудни. Еще не поздно отправить Тихона, чтобы договориться о встрече на сегодня вечером. Или приехать к Самарину без предупреждения? Так-то я должен показывать ему, как идет моя работа. Да, пожалуй загляну к Юрию Федоровичу без дополнительного уведомления.

Я уже прикидывал, как построю разговор с Самариным, когда в прихожей постучались в дверь. Я слышал, как Тихон пошел открывать, и через минуту в гостиную вошел человек, которого я ждал с особым нетерпением.

Виталий Степанович Костович оказался мужчиной лет сорока, среднего роста, сухощавым, с коротко стриженной бородой и живыми, внимательными глазами. Одет он был скромно, но опрятно: простой темный сюртук, стоячий воротничок, в руках — потертый кожаный портфель.

— Костович, — представился он, пожимая мне руку. Крепко, но без нажима. — Вы изволили пригласить меня для беседы о найме.

Предложив ему присесть, я велел Тихону подать чаю и вернулся к столу. Список недостающих сведений я отложил в сторону — теперь он подождет.

Сев напротив инженера, я собрался с мыслями и начал с самого главного. Пересказывать всю историю с нуля не имело смысла, поэтому говорил я коротко: есть идея двигателя внутреннего сгорания, я заверил ее у стряпчего, но некий человек — фамилию я не стал называть — пытается перехватить разработку и запатентовать ее раньше меня, для чего уже изготовил рабочий прототип.

Костович слушал, чуть склонив голову набок. Пальцы его лежали на портфеле спокойно, не барабанили, не теребили застежку — очевидно, профессиональная привычка человека, который работает руками и умеет их держать в покое.

Когда я закончил, он помолчал несколько секунд, а потом заговорил. Голос у него оказался глуховатый, с едва заметным южным выговором.

— Позвольте прямо, Роман Сергеевич. Со стороны ваши слова выглядят так, будто это вы хотите украсть чужую идею.

Вот такого поворота я вообще не ожидал и удивленно вскинулся, желая возразить. Но мужчина поднял ладонь — не резко, а успокаивающе, как поднимают руку люди, чтобы им позволили закончить речь

— Прошу меня дослушать. Я не говорю, что вы врете, но впечатление с ваших же слов создается то, которое я вам описал. Но давайте примем: у вас есть общая концепция. Словесное описание, пусть и заверенное у стряпчего. А у вашего соперника, как вы говорите, уже имеется прототип. Действующий образец. Для ведомства, оформляющего привилегии, это два совершенно разных веса. Одно дело — бумага с идеей, другое — работающая машина. У вас есть документальные доказательства, что идея изначально была вашей? Не описание самого принципа работы устройства, а нечто, что можно предъявить и сказать: этот принцип был придуман мной задолго до его воплощения в металле моим соперником?

Я открыл рот… и закрыл. Доказательств у меня не было. Так-то для Лисова я описывал идею на бумаге, но она нигде не была заверена. Точно указать на дату ее написания невозможно. Это если Николай ее вообще не выкинул. Свидетелей нашего разговора тоже не было. Телеграмма от моего отца с его предупреждением? Она ничего не доказывает. Хотя-я… папа в ней ведь не говорил, какую конкретно идею у меня хочет своровать Лисов. То есть, будь идея не моей, я бы ничего из той телеграммы не понял и суетиться не стал. Как косвенное доказательство — сойдет, но черт его знает, получится ли на этом построить доказательную базу в суде, если дойдет до него. И получается… что Костович прав. У меня нет твердых доказательств, что это не я вор, а Лисов.

Я почувствовал, как внутри что-то обрывается — то самое чувство, когда под ногами вдруг оказывается пустота.

Инженер, видимо, заметил мое замешательство. Он посмотрел на меня внимательно — не с жалостью, а с профессиональным интересом, как смотрят на механизм, в котором обнаружилась неисправность и теперь нужно понять, можно ли его починить. Что-то в моем лице, должно быть, убедило его в моей искренности. Да и молодость моя, вероятно, сыграла свою роль — перед ним сидел молодой юноша, который явно не был прожженным дельцом, привыкшим воровать чужие изобретения.

— Я вам верю, — заговорил он. — Вы искренне убеждены, что идея ваша, и, возможно, так оно и есть. Но одной убежденности для вашего спора мало. Нужен другой подход.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня уже иначе — с прищуром, в котором читалась какая-то мысль.

— Если вы — автор идеи, то можно предположить, что хорошо умеете их генерировать. Этот двигатель внутреннего сгорания — ведь явно не рядовая вещь. Такое не каждый день предлагают. А что, если не пытаться доказать первенство в том, что уже почти украдено? Почему бы не выдать что-то еще?

— Что-то еще? — переспросил я.

— Доработку. Усовершенствование. Возьмите тот же двигатель — можно ли его улучшить? Не просто повторить то, что уже есть у вашего соперника, а сделать шаг дальше? Если вы способны родить одну свежую идею, стало быть, можете родить и вторую. Такую, которая перекроет первую. Тем более в уже известной вам сфере.

С одной стороны он предлагал выход, а с другой — так построил разговор, словно проверял меня и мои слова. Но я не стал обращать внимания на его недоверчивость и ухватился за его предложение. Усовершенствовать. Шаг дальше. Мысль заработала быстро, перебирая варианты. Один цилиндр — это то, что я уже описал. Но двигатель внутреннего сгорания не обязан быть одноцилиндровым. Более того, в будущем большинство двигателей имеют больше одного цилиндра. Так что, если…

— Позвольте уточнить,