Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

ушел по делам, но и что лакеи на входе меня узнали и не стали гнать. А ведь про эту возможность я даже не подумал. Только когда слуги дворца попросили меня подождать, пока они доложат о моем визите, такая мысль пришла мне в голову.

В кабинете Самарин оказался один, без князя Черкасского. На подоконнике лежала стопка губернских ведомостей, придавленная медным пресс-папье. На письменном столе — никакого порядка, но и хаоса не было: скорее, рабочий развал человека, который знает, где что лежит. Пахло папиросным дымом и чуть-чуть — типографской краской. Самарин указал мне на стул, сам сел напротив, не за стол, а сбоку, закинув ногу на ногу, тем самым дав мне понять, что можно говорить без официоза.

— Как вы понимаете, — начал я после приветствий, — я к вам не просто так. Мне есть уже что показать.

Я выложил перед ним бумаги. Сводку по Саратовской губернии, собранную за последние два дня на нескольких листах. Он просматривал их молча, иногда задерживаясь взглядом на цифре, иногда постукивая пальцем по краю листа. Я ждал, не перебивая.

— Добросовестно, — сказал он наконец и отодвинул бумаги в сторону. — Подобного типа таблицы в департаменте нет, сразу видно — делали сами.

Я поблагодарил за небольшой комплимент, но сразу перешел к делу. Объяснил, что чтобы приступить к следующему этапу своей работы мне все еще не хватает данных. Цифры, которые удалось найти в департаменте, не совсем полны. Нужны дополнительные сведения, и быстро. Я могу составить подробный перечень — что именно требуется. Но время поджимает. Если ждать обычной переписки через губернскую канцелярию, я не успею к сроку, который поставила Великая княгиня. Оставался один выход: телеграмма губернатору Саратова, прямая и срочная.

— Возможно ли отправить ему телеграмму за подписью Ее Императорского Высочества? — с надеждой спросил я Самарина, понимая, сколь нагло это могло прозвучать. Но иного пути я не видел.

Мужчина выслушал меня с тем же спокойным вниманием, с каким читал бумаги. Потом огладил задумчиво свою бороду, расфокусировав взгляд. Пару минут подумал и снова обратил на меня свое внимание.

— Я вас понимаю, — сказал он. — И рациональное зерно в вашем предложении есть. Но дать разрешение на такую телеграмму, как вы должны догадываться, я не могу. Не потому, что не доверяю делу или лично вам. Просто не имею права. Имя Ее Высочества — не мое имя. Я могу только одно: поговорить с ней. Объяснить, в чем необходимость. И если она согласится, тогда и телеграмму подпишет.

Я кивнул. Честно говоря, другого ответа я и не ждал. Все-таки я бы тоже возмутился, если бы кто стал вести переписку от моего имени и без моего на то согласия.

— Долго ли ждать решения? — только и уточнил напоследок.

— Завтра я у нее поутру. После обеда, думаю, уже смогу вам ответить. Ваш перечень с недостающими сведениями я возьму с собой, чтобы показать Ее Высочеству, что именно вам нужно.

На том мы и расстались. Оставив Юрию Федоровичу бумаги, я отправился на выход. Уже в дверях меня догнал голос Самарина:

— Даже если Ее Высочество откажет, не торопитесь из Петербурга уезжать, Роман Сергеевич. В таком разе я по-иному постараюсь добыть для вас эти сведения.

Поблагодарив Самарина, я вышел в коридор и задумался — есть ли у меня какие-то еще дела, или можно уже и домой возвращаться? Тут и вспомнил про свое недавнее желание навестить Федора Михайловича и поговорить с ним о возможности издания кроссворда.

— Значит, нанесем визит и Достоевскому. Думаю, он уже дома должен быть, даже если куда-то уходил.

К дому Достоевского я подошел в начале девятого. На улице уже было темно, а окна его квартиры на втором этаже горели тускло. Потому-то я и решился зайти, понимая, что никого не разбужу. Так оно и оказалось.

Поднявшись по лестнице, я постучал. За дверью сперва было тихо, потом послышались шаги — быстрые, шаркающие. Дверь открылась. Федор Михайлович стоял на пороге в расстегнутом сюртуке, с зажатым в пальцах пером, и смотрел на меня с откровенным недоумением. Секунду он молчал, потом оглянулся через плечо в глубину квартиры, словно там могло прятаться объяснение моего прихода, и снова повернулся ко мне.

— Роман Сергеевич? — спросил он так, будто не верил глазам. — Что-нибудь случилось?

И тут же, не дав мне ответить, понизил голос:

— Вас не ищут? Из-за знакомства со мной не вышло ли чего?

Я поспешил его успокоить.

— Нет, не ищут, Федор Михайлович, будьте спокойны. Пришел я по делу совсем иного рода.

Он облегченно выдохнул и отступил вглубь прихожей, приглашая войти. Мы прошли в кабинет, и там уже, расположившись на стульях, я перешел к делу. Вынул из папки листок и положил перед ним.

— Хочу показать вам новый вид текстовой игры, Федор Михайлович. Я назвал ее крестословицей.

Достоевский с любопытством покосился на бумагу. Взял листок, поднес к свече. Несколько секунд разглядывал молча. Потом хмыкнул и чуть склонил голову набок — так, как делал, когда что-то его занимало.

— Крестословица, — повторил он с расстановкой. — Стало быть, свое, русское название.

— Именно. Чтобы не дразнить гусей и не кормить иностранными словечками тех, кому они поперек горла.

Он усмехнулся краешком губ, но ничего не сказал. Я понял, что название принято. Теперь он читал определения, пробегал глазами по клеткам, иногда возвращался к началу. Наконец поднял взгляд.

— Занимательно. И, надо признать, неглупо. В газетах такое, пожалуй, прижилось бы.

Я почувствовал, как внутри поднимается уверенность и поспешил спросить, возможно ли запатентовать эту идею. Но Достоевский тут же остудил мой пыл.

— Авторских прав на эту игру вам получить не удастся, — сказал он тихо и покачал головой. — Не существует механизма. Есть право на текст — на конкретную рукопись, на статью, на книгу. А на идею, на замысел, — он развел руками, — увы. Привилегия на изобретение защищает устройство, механизм, вещь, которую можно потрогать. У вас же — игра ума. Будь у вас рукопись целого сборника таких крестословиц — тогда другое дело, тогда это сочинение, и оно под охраной. А одна сетка с вопросами — увы, Роман Сергеевич. Никакой суд не признает за вами исключительного права.

И тут облом! Что-то не везет мне с патентами в последнее время. Я помолчал.