Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

вас нет. А у господина Винокурова теперь есть бумага, по которой вас могут привлечь к ответу. Я бы на вашем месте подумал о том, как выходить из этого положения, а не о том, как навредить ему.

Милашин стоял у барьера, сжимая в руке шляпу с такой силой, что побелели костяшки пальцев. В голове у него все смешалось. Как это — закрыто? Ведь он же своими ушами слышал, что Анна боится покидать Винокурова под страхом смерти. И вдруг — Царицын подтвердил, что все чисто. Нелепость какая-то.

И тут его осенило: связи. Винокуров наверняка сумел должника какого подключить, или даже с самим полицмейстером знаком. Ведь не зря же Анна как-то упоминала, что даже местный глава дворянского собрания против юноши ничего сделать не смог! Получается, ответ из Царицына — ложь. Никак иначе этот наглец не мог так легко вывернуться. Подкупили, запугали, надавили — что угодно, но только не честный ход дела. Иван был в этом убежден. О заявлении на него самого он в этот момент не думал. Зато в ином направлении его уверенность росла все больше. Как и решимость не опускать руки, а бороться за свою полюбившуюся девушку и ее свободу до конца.

— Благодарю за разъяснения, — произнес он сухо офицеру, надевая шляпу. — Я подумаю.

Развернувшись, Иван вышел из участка быстрым шагом.

На улице уже смеркалось. Фонарщик с лестницей двигался вдоль тротуара, оставляя за собой цепочку желтых огней. Милашин шел быстро, не разбирая дороги, и в голове у него выстраивалась новая линия. Раз полиция бессильна, раз в Царицыне все куплены — остается одно. Петр Егорович Скородубов. Он должен знать правду о человеке, который держит его дочерей при себе. Наверняка капитан до сих пор не в курсе, насколько все серьезно. Милашин изложит ему все как есть — и про шантаж, и про ложное гадание, и про то, что его дочери живут в квартире под одной крышей с проходимцем. Пусть сам решает, что делать. Но отец — это уже не полицейский участок. Это сила совсем другого рода.

У почтовой конторы Милашин замедлил шаг. Телеграф еще работал. Он толкнул дверь, вошел в пропахший клеем и бумагой зал, взял бланк у сонного чиновника за стойкой и, не присаживаясь, принялся писать. Строчки ложились нервные, рваные, но суть была ясна: девушки в опасности, Винокуров не тот, за кого себя выдает, полиция покрывает, прошу вмешаться. Он перечитал написанное дважды, кивнул и протянул бланк обратно. Чиновник принялся отстукивать текст ключом — дробно, быстро, словно рассыпая по проводам его отчаяние.

Милашин вышел на улицу, глубоко вдохнул вечерний воздух и медленно направился домой. Теперь оставалось только ждать ответа.

Глава 11

15 — 16 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Я поднялся по лестнице не торопясь — день вышел долгим, и ноги гудели. Дверь открыл своим ключом, снял пальто и повесил на крючок. В гостиной горела лампа, и оттуда раздавался мужской голос, что меня удивило.

В кресле у окна сидел Венявский, мило беседуя с Настей. При моем появлении они прекратили разговор. Венявский тут же встал и поздоровался со мной.

— Генрик? — я остановился в дверях. — Что-то случилось?

— Случилось, — сказал он и усмехнулся. — Но не со мной, Роман. Я жду тебя уже два часа.

— Два часа? — я посмотрел на часы: стрелка перевалила за десять. — Отчего же не предупредил?

— Оттого что не знал, что придется ждать, — он пожал плечами, взял со столика стакан с чаем и отпил. — Я надеялся застать тебя дома. Анна Петровна сказала, что ты ушел еще утром и не говорил, когда вернешься. Я решил подождать — и вот.

— Прости, Генрик. Дела.

— Да уж вижу, — он кивнул на мой усталый вид. — Давай присядем. Чай еще горячий.

Я сел в кресло напротив, налил себе из чайника. Чай действительно был горячим — Настя постаралась. Она кстати покинула нас, как только я пришел. Сделав глоток, я посмотрел на Венявского. Он выглядел как обычно: аккуратный, собранный, в темном сюртуке. Только пальцы барабанили по подлокотнику — выдавали нетерпение.

— Что же все-таки привело тебя в такой час? — спросил я.

Генрик ответил не сразу. Он обвел комнату взглядом и остановился на углу, где стоял мольберт, накрытый серой тряпкой.

— А это у тебя что? — он кивнул в сторону мольберта. — Я весь вечер смотрел на эту тряпку. Гадал, что под ней.

Я обернулся. Мольберт я поставил утром, когда работал над акварелью для Филатова, да так и не убрал.

— Картина, — пожал я плечами. — Для капитана Филатова. Заказ.

— Филатов? — Венявский приподнял бровь. — Федор Алексеевич?

— Он самый. Просил нарисовать свой фрегат.

— И так ты и фрегаты рисуешь?

— Пытаюсь, — усмехнулся я.

Венявский поставил стакан на столик и подался вперед:

— Покажешь?

Пожав плечами, я поднялся, подошел к мольберту и стянул тряпку. Под ней — лист с акварелью: корпус фрегата, мачты, снасти. Я успел сделать небо и воду; сам корабль был прорисован только наполовину — корпус уже лег плотным серым тоном с синим отливом, а паруса только намечены. Отступил на шаг — пусть смотрит.

Венявский подошел ближе, наклонился. Разглядывал молча, чуть склонив голову набок. Потом выпрямился.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Вода у тебя живая получилась. И свет.

— Еще работать и работать, — вздохнул я.

— Да, но уже видно общие контуры и можно представить конечный результат, — он отступил от мольберта и посмотрел на меня. — А мой портрет, Роман? Ты вроде обещал.

Я вспомнил — действительно обещал. Кажется, еще в салоне Великой княгини. Мы как раз обсуждали мои таланты, и тогда вскользь я упомянул и про умение писать картины. Генрик тогда сказал что-то вроде «когда-нибудь и меня напишете», и я ответил «конечно».

— Помню, — сказал я. — Замотался. В свою защиту могу сказать, что обязательно бы вспомнил и выполнил обещание.

— То не беда. — Венявский вернулся в кресло. — Я тебя не тороплю, просто к слову пришлось.

— Давай в выходные, — решил я не тянуть. — В субботу утром, если у тебя нет дел. Приходи, и начнем.

— В субботу? — задумавшись, через минуту он кивнул. — Хорошо.