Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

а большего мне и не нужно. Больше шести часов возился. А все из-за необходимости прорисовать много мелких деталей, расположенных рядом. Приходилось по многу ждать, пока мазки подсохнут и можно будет сделать еще один — выверенный, который добавит объема или подчеркнет деталь.

В дверь постучали. Вытерев руки тряпкой, перепачканной синим и белым, я пошел открывать. На пороге стоял вестовой — молодой, подтянутый, в форме лакея Михайловского дворца. Он щелкнул каблуками и протянул запечатанный конверт.

— Ее Императорское Высочество Великая княгиня Елена Павловна приглашает вас с дамами сегодня в салон. К восьми часам. Извольте ответить.

Я взял конверт, сломал печать и пробежал глазами текст — так и есть: сегодня, к восьми, Михайловский дворец, просят быть с Анной и Анастасией. Не забыла обо мне Елена Павловна, что радует. Да и как забыть, если до того мне Самарин прислал записку, что удалось договориться с Великой княгиней, и телеграмма губернатору Саратова уже отправлена за ее подписью?

— Передайте, что буду. С дамами, — ответил я ожидающему парню.

Вестовой кивнул и ушел. Закрыв дверь, я повернулся на звук тихих шагов — Анна и Настя уже стояли в коридоре. Видимо, услышали стук и вышли.

— Кто? — спросила Настя.

— Приглашение, — я показал конверт. — От Великой княгини. Сегодня вечером мы все вместе пойдем в ее салон.

Настя тут же удивленно округлила глаза:

— Сегодня⁈ — воскликнула она испуганно.

— Да, — кивнул я, не понимая ее паники.

— Но наши платья! — этот вопль ее души все расставил по своим местам. А Настя повернулась к сестре. — Анна, они же еще не готовы!

Аня нахмурилась, но быстро взяла себя в руки — она всегда переходила от паники к делу быстрее Насти.

— Мы были у модистки. Кое-какие платья мы все же взяли. Да и она говорила о новом поступлении.

— Но это же совершенно не то, в чем мы хотели пойти к Ее Высочеству!

— Особого выбора у нас нет, — Аня взяла сестру за руку и улыбнулась — той самой улыбкой, которая всегда немного успокаивала Настю. — Успеем. До восьми еще много времени. Съездим, посмотрим, что у нее нового появилось, а потом вернемся. В конце концов можно и в тех, которые мы уже взяли, платьях пойти. Не в старом же ехать.

— Ну-у… может ты и права, — неохотно кивнула Настя, уже мысленно перебирая то, что висело в шкафу, — то лиловое, которое мы у нее взяли, очень даже элегантно смотрится.

— Вот видишь. Не о чем волноваться.

Я стоял, прислонившись к дверному косяку, и молча смотрел на них. За несколько недель совместной жизни я успел заметить, что обсуждение нарядов — это их способ справляться с волнением. Говорят о платьях — значит, успокаиваются, берут ситуацию под контроль.

— Значит, решено, — сказал я. — Сейчас едете к модистке. Я тоже приведу себя в порядок. В шесть — дома, в семь выезжаем.

— А гостинцы? — вдруг спохватилась Настя. — В салон принято что-то приносить?

— Ничего не нужно. Елена Павловна не тот человек, который ждет подношений. Достаточно того, что мы приедем, — ответил я.

Сестры переглянулись и ушли собираться. Я вернулся в гостиную, к мольберту. Взял было кисть, чтобы поправить тень под кормой, но не стал — отложил. Картина была хороша. Тронешь лишний раз — испортишь. Сполоснув руки в тазу, вытер их и задумался.

Приглашение пришло вовремя — даже удачнее, чем могло бы. Самарин сообщил, что телеграмму Елена Павловна подписала, но не грех и лично ей рассказать о ходе моей работы. Не на бегу, не через посредника, а в салоне, в спокойной обстановке, когда никто не торопится и можно говорить по делу. Заодно уточню, когда можно ждать результата от отправления той телеграммы.

И еще — просто хотелось ее увидеть. Было в Елене Павловне что-то, чего я не встречал в петербургских салонах: она слушала. Не ждала паузы, чтобы вставить свое, не оценивала тебя как возможный актив, а именно слушала — с интересом, с вниманием, иногда чуть склонив голову набок. За два моих визита я успел это оценить, и теперь, когда в руках оказался конверт с ее приглашением, поймал себя на том, что рад. Не из тщеславия — из любопытства. Хотелось понять, что она скажет о работе, как отнесется к моим расчетам, посчитает ли их дельными. И еще — захочет ли говорить о чем-то, кроме дела.

Сложив кисти в стакан, я накрыл акварель чистой тряпкой и пошел переодеваться.

* * *

Царицын. Квартира Скородубова

Клару Васильевну мужчина нашел у нее в комнате. Няня убиралась и при появлении офицера всплеснула руками от неожиданности:

— Петр Егорович! Уф, напугали. Что-то случилось? Вы рано вернулись, — заметила она, покосившись в окно, где еще солнце не село за горизонт.

В комнатке было чисто, тепло, пахло сушеной мятой. На подоконнике стояли горшки с геранью, на столе — вязанье. Скородубов сел на предложенный стул, снял фуражку, положил на колено.

— Клара Васильевна, — начал он, — я поговорить с вами хочу. О девочках.

— А что с ними? — она сразу напряглась и сцепила пальцы в замок. — Неужто с ними беда какая приключилась?

— Пока не знаю. Поэтому и спрашиваю. Расскажите мне подробно — что именно говорил Роман Винокуров перед тем, как поехать к гадалке? И чем все кончилось.

Клара Васильевна поджала губы. В прошлый раз она уже говорила офицеру об этом, но Петр Егорович, сначала загоревшись вершить правосудие и вернуть укативших в столицу девиц домой, потом передумал. Как бы не пожалел сейчас о том своем решении, да ее саму не обвинил, что не убедила. Помолчав, женщина покрутила пуговицу на вязаной кофте, потом заговорила — медленно, подбирая слова:

— Он пришел тогда вечером. Еще до отъезда в Петербург. Сказал: еду к гадалке, договорюсь, чтобы она предсказала девушкам что-нибудь хорошее. Чтобы они успокоились. Потому что… — она запнулась. — Да вы сами помните то предсказание проклятое! А тут еще и Анастасие сделали фотокарточку против ее воли. Вот они совсем с лица и спали, будто уже к гробу примериваться начали. Анастасия плакала ночами. Анна крепилась, но я видела — боится. А Роман он… он сказал: я договорюсь, чтобы им новое предсказание дали. Что все будет хорошо. Я то изначально против была, но он