Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

— И что же? — спросил Скородубов. — Договорился?

Клара Васильевна поджала недовольно губы.

— Сказал, что не удалось. Вот только как-то так вышло, что гадалка изменила пророчество. Очень уж выгодное Роману Сергеевичу — будто девушки лишь рядом с ним жить будут, а иначе — смерть.

— Вот как, — нахмурился Петр Егорович.

Женщина посмотрела на Скородубова усталыми глазами.

— Вот и поехали они с ним в Петербург. Обе. И теперь я думаю — он обманул, Петр Егорович. Не договаривался он с той гадалкой о том, что обещал. Вышло-то наоборот: они теперь при нем, как привязанные. А мне пишут, что все хорошо. Только я-то знаю своих девочек — они напишут «хорошо», даже если плохо.

Скородубов молчал. Внутри поднималась волна — та же, что и час назад, когда он читал телеграмму Милашина. Обманул, значит. Воспользовался страхом двух девчонок и привязал к себе.

Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но вовремя осекся. Дело с Канарейкиным опять всплыло в памяти. Тогда он тоже ведь не сразу кинулся обвинять Романа. Пошел к заместителю начальника порта. А тот был просто не в курсе истории с продажей яхты. Вот и ввел Скородубова в заблуждение невольно, подтвердив слова Виталия Мстиславовича. Может, и тут та же ситуация?

Показания Клары Васильевны — не доказательство. Она сама говорит с чужих слов: Роман что-то обещал, куда-то пошел, вернулся и сказал. А что было у гадалки на самом деле — она не знает. Значит, нужно идти к первоисточнику. К тому же есть еще один «фигурант» в этом деле. Полиция. Милашин ведь не просто так ее в телеграмме упомянул?

— Спасибо, Клара Васильевна, — сказал он, поднимаясь. — Я разберусь.

Из няниной комнаты он пошел первым делом в полицейский участок. Идти сразу к гадалке он счел преждевременным. Цыгане — известные обманщики. Надо собрать больше сведений, чтобы та не смогла его вокруг пальца обвести только за счет того, что офицер располагал не полными данными. Да и не любил гадалок Скородубов. С тех самых пор, как его дочкам одна из них то проклятое пророчество нагадала.

Участковый пристав был на месте, и на вопрос Скородубова — был ли какой-то запрос о гадалке Богдане и посещении ее Романом Винокуровым — ответил не сразу.

— Господин Скородубов, даже если запрос был — это служебная информация. Я не имею права вам ее выдавать.

— Речь идет о моих дочерях, — рыкнул офицер. — Если вы не пойдете мне навстречу, то я сам к ней схожу. И потом до господина Шаповалова дойду, скажу, что его приставы дурно службу несут!

Поджав губы, полицейский сузил глаза и молчал около минуты. Скородубов не выдержал и уже хотел развернуться и уйти, чтобы выполнить свою угрозу, когда пристав «сдался».

— Было дело, Петр Егорович, — заставив этими словами офицера остановиться. — На днях был запрос из Петербурга, как раз связанный с интересующей вас темой.

— И что удалось узнать? — тут же вскинулся мужчина.

— Мы ходили к той гадалке, — пристав хмыкнул. — Я лично ее опрашивал. Но она твердит одно: предсказываю только правду и только то, что вижу. Делать ложные предсказания не стану — дар не позволяет. Хотя сам Винокуров просил ее сделать ложное пророчество, чтобы успокоить ваших дочерей. Но в итоге он ушел ни с чем. Почти. Кое-что, насколько я понял, в пророчестве та цыганка поменяла.

Скородубов сжал челюсти. Значит, Роман все-таки пытался. Честно хотел договориться. Не вышло — не по его вине.

Казалось бы — все сомнения развеяны. Но Петр Егорович решил лично посмотреть в глаза той, из-за кого Аня с Настей теперь живут в страхе и словно привязанные к одному юноше. Он вышел из участка и почти бегом направился на выселки. Сам не заметил, как ускорил шаг. В голове стучало: он должен все услышать сам.

Нужный дом мужчина нашел быстро. Скородубов поднялся на крыльцо и постучал. Из окошка выглянул мальчишка-цыганенок. Он-то и открыл дверь, позвал перед этим своего отца. И лишь подошедший глава цыганской общины Баро, выслушав желание офицера, молча проводил его в дом до комнаты гадалки.

В комнате было темновато — окно завешено плотной тканью, горела одна свеча на столе. Пахло сушеными травами и чем-то сладковатым, незнакомым. На стенах висели пучки каких-то растений, на полках стояли склянки. Гадалка опустилась в кресло, указала Скородубову на табурет напротив.

— Карты? — спросила она и кивнула на колоду, лежавшую на столе. — Погадать тебе, офицер? Вижу — тревога в тебе. Ищешь правды.

— Нет, — сухо отрезал Скородубов. — Гадать не надо. Я пришел спросить о девушках, своих дочерях. Анна и Анастасия Скородубовы. Вы им предсказывали. И Роман Винокуров у вас был.

Гадалка тяжело вздохнула, будто ее уже до оскомины и зубной боли достало отвечать одно и то же. Но все же молчать не стала.

— Был, — согласилась она. — И девушки были. И ты теперь здесь, — тут она желчно усмехнулась. — Все ко мне идут. Вопрос только — зачем?

— Я хочу понять, что вы им сказали.

— Правду сказала. Какую увидела — такую и выдала.

— А именно?

Гадалка откинулась в кресле, сложила руки на животе. Свеча колыхнулась от ее движения — тени заплясали по стенам.

— Я увидела смерть, — сказала она спокойно. — Обеим. Через год. Бывает такое — судьба переплетается, как две нитки в одном узле. Их нитки сплелись с третьей — с молодым человеком, о котором ты спрашиваешь. Если рядом с ним — живут. Если врозь — нет. Так я им и сказала.

Скородубов слушал, стиснув руки и до боли впившись ногтями в ладони.

— И они поверили.

— А ты бы не поверил? — она подалась вперед, и серьги качнулись. — Ты бы стал рисковать дочерьми? Проверять: правду сказала цыганка или солгала? — офицер вздрогнул, как от оплеухи. — Вот и они не стали, — удовлетворенно подвела черту цыганка.

— Но он… — Скородубов запнулся. — Винокуров. Мне говорят, что он шантажом удерживает их при себе. Что он вас подговорил.

Гадалка посмотрела на него в упор. Молчала секунду. Потом вдруг расхохоталась — громко, заливисто, запрокинув голову. Смех у нее был низкий, грудной — он заполнил всю комнату, заметался под