Маньчжурский гамбит. Книга шестая. - Павел Барчук

— Ваше сиятельство, простите великодушно, что беспокою в такую рань. Виноват. Знаю, что не по чину вламываться, но дело такое, что…

Я повернулся к управляющему, задумчиво разглядывая его довольное лицо.

— Пётр Иванович, очень надеюсь, у тебя есть причины для вот этого. — Мой взгляд переместился на конечность Селиванова.

Суть моей фразы была предельно проста. Потому как рука управляющего странно выглядела и ещё более странно пахла. Хотя нет. Не пахла. Воняла. Так будет точнее. Ладонь Петра оказалась вымазана чем-то тёмным и рыхлым. Именно данная субстанция источала аромат, который сложно перепутать с чем-то другим. И который в закрытом помещении ощущается куда сильнее, чем на морозе.

— Виноват, — повторил Селиванов, но потом сделал несколько шагов в мою сторону и потряс своей конечностью. — Только вы поглядите!

— Пётр…

— Тёплый! — торжественно объявил управляющий. — Ваше сиятельство, тёплый! Как из-под коровы! Я с самого рассвета к коробам бегал, всё щупал, всё ждал. И вот, пожалуйста!

Он снова тряхнул рукой. Я на всякий случай отодвинулся подальше.

— Пар идёт, — продолжал управляющий, наступая. — Прямо столбом идёт, ежели снег разгрести! А земля под коробом отошла на палец, я проверял. Пальцем и проверял. Вот этим.

— Ээээ… Верю. Вижу. — Я сдал назад, поближе к столу. — Убери руку.

Мелькнула мысль: не отгородиться ли от фанатично счастливого Петра чем-нибудь типа стула или даже шкафа. Есть ощущение, в порыве своего управленческого счастья он забудет о субординации и захочет непременно сунуть оттаявший навоз, коим обмазаны его пальцы, мне под нос.

— Виноват, — смутился Пётр.

Он шустро вытер ладонь о полу полушубка и мгновенно расстроился, обнаружив, что теперь испачкан полушубок. Постоял, подумал, махнул рукой. В смысле, той же самой рукой.

— К февралю редиска будет, — сказал Селиванов уже деловито. — Может, ещё какая зелень. Я вам говорил, ваше сиятельство. Мёрзлый — не пропащий, мёрзлый — это который спит. Три дня постоял и завёлся, как миленький.

— Молодец, Пётр, — я натянуто улыбнулся. — Иди мой руки.

— Иду, ваше сиятельство. — Управляющий попятился к двери, сияя. — А стекольщика я на пятницу позвал, он девять рам остеклит из битого…

— Пётр.

— Иду!

Дверь закрылась.

Я моментально рванул к окну и распахнул его настежь. Проветрил кабинет, закончил мыльно-рыльные процедуры, сел за стол. Требовалось спокойно прикинуть, что имеется на текущий момент и что предстоит сделать до вечера. Времени в обрез.

Вчера, как только мы с Тимохой и Гастоном вышли с пилорамы, я вернулся в контору и сел писать Чжао. Письмо вышло короткое, деловое, без единого лишнего слова.

Русский возчик по имени Иван Иванов прибудет к обозу со своими санями, гружёнными гаоляном. Прошу вписать в список господина Хуана.

Над именем я, признаться, посидел лишнюю минуту. Хотел придумать что-нибудь поприличнее, а потом плюнул. Понимаю, конечно, как это будет смотреться в артельной ведомости. Примерно как китаец Ван Ван. Только японцам на воротах глубоко плевать, кто там записан.

Сразу же отправил Ерёму в Фуцзядянь. Вернулся он часа через два, злой и промёрзший. Доложил, что письмо отдал молодому китайцу у дверей «Красного дракона», тот прочёл, кивнул и захлопнул дверь. Ни ответа, ни слова благодарности. Еремей, как порядочный, почти час проторчал у дверей. Ожидал, когда китаец вернётся и скажет, что письмо доставлено адресату. Мол, так у приличных людей положено.

Я с Ерёмы, конечно, посмеялся. Где порядочные русские люди и братья Цинбана? Но чтобы возница не расстраивался, похвалил за усердие.

Потом произошло ещё одно событие, куда более интересное, чем страдания Еремея о невоспитанности китайцев.

Ближе к восьми в ворота постучал верховой. Не военный, не почтальон. Гвардеец в добротной шинели, при сабле, из тех, что постоянно сопровождают губернатора Бао Гуйцина. Спешился ещё на подъезде, во двор вошёл на своих двоих. Как только завидел меня, выходящего из конторы, сразу снял шапку и поклонился.

Письмо ему велели доставить на лесопилку и отдать лично князю в руки.

Конверт был плотный, кремовый, с гербовым тиснением. Такую бумагу в Харбине не купишь, её везут из Мукдена или из Пекина. Внутри — приглашение на приём в резиденции генерал-губернатора Маньчжурии.

Адресовано оно было князю Павлу Александровичу Арсеньеву и его подопечной, госпоже Манью Ивановне.

Я пару секунд пялился на «Ивановну». Смешно, однако. Я пошутил насчёт отчества, ляпнул не подумав, а оно теперь приклеилось к девчонке намертво.

Прочёл послание ещё раз. Вообще предполагается, что Бао зовёт девчонку. Смотреть невесту, вести переговоры о сватовстве. Логично, понятно, ожидаемо. Но есть подозрение, дело не только в Манью. Мне отчего-то показалось — Бао с не меньшим рвением желает увидеть и меня. Значит, нам есть что обсудить. Прошло уже несколько дней, как Приходько был отправлен обратно к Хондзё. Отчитывается очкарик губернатору напрямую. Вполне возможно, появились какие-то новые вводные данные или интересная, важная информация.

Приём был назначен на субботу, и это великолепно. Потому как у меня ещё в четверг вечером, после посещения семёновцев, назначена встреча с Ковальским в каком-то суперэлитном клубе местных предпринимателей, а пятницу тупо хотелось бы отдохнуть.

Я вернулся от воспоминаний о вчерашнем вечере к сегодняшнему дню. Список выходил внушительный. Требуется обналичить вексель Ковальского, найти сани и научиться на них ездить, вернее управлять ими. Затем — проработать свой будущий образ, начиная от одежды заканчивая руками, будь они неладны.

И ещё одно. Думаю, будет разумно, если возле шпального двора со стороны узкоколейки, коли таковая реально есть, меня подстрахует Гастон. Нож на крайний случай хорошо, но вдруг валить придётся очень быстро и всё-таки не через ворота. Тогда француз с оружием и пролёткой окажется весьма кстати. Значит, надо сегодня отправить танкиста к японской территории. Пусть осмотрится, прикинет, где ему удобнее всего устроиться, чтобы не обнаружить своё присутствие перед хозяевами шпального двора.

Первым номером шли сани, потому что без них разваливалось всё остальное.

Пока Селиванов не успел снова зарыться в свой драгоценный навоз, его надо отправить в город. Я натянул шубу и спустился во двор.

Управляющего поймал возле бани. Он стоял над теплицами, заложив руки за спину, и разглядывал их с таким выражением, с каким иные разглядывают новорождённого первенца.

— Пётр. Бросай своё сельское хозяйство. Поедешь в Затон, к молочникам.

— Опять навоз? — обрадовался управляющий.

— Господи… Вот так люди сходят с ума. Нет, не навоз. Достаточно нам уже дерьма. Сани и лошадь.