Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

в буденновцев, вихрастый рыжий Сенька Ловушкин, распределяя ребят на партии, со всеми долго спорил, кому и почему быть в „красных“, кому в „белых“. Только одного Ваню он бесцеремонно взял за плечо и проводил к „белым“. Ваня понял, почему — „белых“ бьют, а Ваню все били. При этом Сенька с серьезным лицом объявил обеим партиям: „Вы его у меня попробуйте бить, я вам! Нельзя его“. С этих пор, так казалось самому Ване, и взрослые, и дети относились к нему жалостливо, словно был он какой-нибудь больной или юродивый. В горячие дни, когда создавался колхоз, ребята во главе все с тем же Сенькой ходили на охрану огородов и стеречь скошенный хлеб. Причем вечером они таинственно, так думалось Ване, совещались с секретарем ячейки и председателем. Ночью он часто слышал, как мимо его дома проезжали галопом всадники.

— Секретарь и председатель едут проверять, хорошо ли сторожат ребята, — догадывался он. Тянуло нестерпимо, страстно туда, в поле, где под покровом синей звездной ночи, в наскоро сделанных шалашах, по двое-трое мальчишки дежурили, подстерегали расхитителей, воров.

В колхоз дед, мать и Ваня записались одними из первых, но при этом с них меньше, чем с других, потребовали за вступление. На сходке колхозники, обычно горячо обсуждавшие каждую кандидатуру, молчаливо выслушали председателя, бросив несколько реплик.

— Конечно принять. Нет отца. Не бросить же старика, вдову, да мальца.

Ученье давалось Ване легко, но его скромность всегда приводила к тому, что кто-нибудь из соседей или успевал уже громко подсказать ответ на вопрос или целиком дать весь ответ. Только на работе был он свободен от этой надоедавшей опеки. А работал он прилежно и хорошо. Незаметно он вырос. Ему шел 20-й год.

Часто он являлся в колхозный клуб, где расторопный и веселый Санька распоряжался, как дома, затевал игры, выталкивая в круг девчат и парней, первым затягивал песню или рассказывал шутки. Ваня еще издали, стоя у стенки, поближе к двери, смотрел на Саньку. И когда Санька подходил близко, то Иван, боясь быть вытолкнутым в круг, тихонько выходил за дверь или прятался в самые последние ряды.

Иван завидовал Саньке. Бросало в краску и немели руки, когда он видел, как Санька порою в поле подойдет к девахе, схватит ее за круглые бока и прижмет к себе. И девчата ничего: хохочут или в шутку бьют Саньку.

— И ведь все сходит ему, — думал тогда Иван, — а попробуй я, — так, наверно, не знаю, что было бы.

И, горько раздумывая, стоял он, а домой не шел, не хотелось. Давно уже у них не собирались и не балагурили сельчане. Само-собой, что в клубе и в правлении они теперь говорили о более серьезных вещах, поэтому и не шли слушать побасенки деда Архипа. Но, кроме того, подсознательно заметил Иван, что перестало им нравиться с тех пор, как зажили колхозной полной жизнью, всякое упоминание о прошлом.

И особенно запомнился ему один случай.

После уборки урожая приехал в колхоз корреспондент одной газеты. Веселый, улыбающийся, он собрал колхозников, спрашивал, записывал в блок-нот. Сначала старуху Леониху спрашивал, как жила раньше, как ее муж бил, да чем бил. Неохотно она рассказывала.

— Как-то вы плохо о прошлом рассказываете, — заметил корреспондент.

— Э, милок, — встал неожиданно старик Пахотин. — Охота ли тебе было рассказывать, как тебя в детстве отец бил, да еще штаны снимал. — Все захохотали, а пуще всех сам корреспондент.

— Ты все о прошлом. А чего об нем писать, если оно горькое. Ну жили плохо. А теперь хорошо. Вот про теперь и напиши. А то пришел бы ты в поле в июле, когда пшеница колосится, да стал бы спрашивать, как сеяли, да зерно какое, а про самое главное, как растет, как шумит пшеница, как по ветру стелется — не спросил. Так что? Ну, вот я и говорю. Ты про сейчас пиши. Народ голову поднял, народ жить красиво стал. Но вот беда. Мало пишем, как надо красиво жить.

— Ладно. — ответил, улыбаясь, корреспондент. — Будем писать, как гордо живут. Только рассказывайте. — И видно было, когда, улыбаясь, спрашивал о старом корреспондент, что он, молодой, веселый человек, может, и верил, что раньше так горько было, но особенного значения этому не придавал. А просто делал так потому, что, как ему думалось, контраст лучше, если сравнить старое и новое.

На прощанье он еще раз пообещал исполнить пожелание деда Пахотина.

Через неделю в газете появилась статья „Смело по жизни шагают“. В ней приподнято, даже напыщенно писалось о том, какие бодрые, гордые своим трудом, своими мечтами живут люди в колхозе. Дед Пахотин умильно улыбался, трунил над собой и другими героями статьи, у нас, мол, все же и лодыри еще есть, и растяпы встречаются, и урожай убрали не совсем чисто, зерна много просыпали, а в душе у него петухи пели.

Она же принесла первую славу Ивану.

Так прямо про него и писалось:

„Примером нашей молодежи может служить Иван Дятлов. Этот с виду тихий и скромный парень преображается на работе. Работа кипит у него в руках, потому что он советский человек, для которого труд дело чести. Он подлинный герой на покосе. Недаром им убрано конной лобогрейкой в три раза больше нормы“.

Хотелось радоваться не только оттого, что в статье Ивана преобразили таким, каким он хотел быть, но еще больше оттого, что о нем говорили так же, как о деде Пахотине, как о бригадире Иване Черемисове. А ведь они были знатными людьми, самостоятельными, независимыми. Говорили они всегда размеренно, веско и ходили по особенному, твердо, размашисто. Ивану казалось, что даже за одну походку их можно уважать.

А через неделю пришла к Ивану и первая любовь. На большаке, возле деревни, теплым осенним вечером встретил он Аленку. Эта красивая, круглолицая девушка с веселыми серыми глазами всегда приводила его в смущенье. Он не мог глядеть в ее глаза и любовался ею всегда только издали по природной своей застенчивости, боясь, чтобы не уличили его в любви к ней.

А сегодня, осмелев, подошел.

— Здравствуйт… те Аленк… Алленка… Алена.

— Здравствуй, тихоня. Чегой-то ты такой храбрый сегодня? Неужто выпил?

— Нет, я так, — покраснел Иван, — я хотел, я сказать тебе…

— Чего же ты мне хочешь сказать?

— Только тебе хочу сказать, тебе одной. Знаешь, я буду учиться на агронома.

— Ну и учись. Молодец. А чего ты подумал?

— Я… я… для тебя, — с трудом выдавил Иван.

— Ха-ха-ха-ха-ха, — раскатилась Аленка. — Ах ты, дурачок, да разве за агрономство побьют?!

А