Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

Лежа в постели, Иван тяжело размышлял: „За что любить меня? Нет, Аленка, конечно, не любит. Санька ведь вон какой. Дурак я, дурак, ну к чему, к чему я с ней стал разговаривать. Возьмет еще всем расскажет“.

И вслед затем острая жалость к себе сжимала сердце. Хотелось уехать куда-нибудь далеко-далеко.

И вдруг появилось ощущение ее пухлой руки на его щеке. Мысли перепутались. — Неужели любит? А все равно, — неожиданно решил он, и расхрабрился. — Ну и люблю ее, ну и пусть всём расскажет, и хорошо, что подошел к ней, а что бы… И еще подойду…

Потом он уснул.

В последний раз встретился Иван с Аленкой на большом колхозном пиру, посвященном проводам Ивана и еще четырех колхозников в Красную армию.

Сначала все чинно сидели за богато накрытыми столами, говорили речи и напутствия. Комсомольцы под дружные аплодисменты зачитали наказ колхозников будущим бойцам.

А потом пять девушек на прощанье целовали призывников от имени всех собравшихся.

Аленка первая подошла к Ивану, сидевшему с краю.

Он густо покраснел. Захотелось кашлянуть, но он боялся, сдерживался, отчего жилы на висках у него вспухли. Он застыл, как во сне, обвел глазами собравшихся и опустил взгляд на свои дрожащие руки. А она подошла, легко обвила голову правой рукой, прижала к своей упругой груди, два раза поцеловала в лоб, а затем в губы. При всех!!! И все глядели!!!

Хотелось, чтобы скорее прошло это, а еще больше, чтобы как можно дольше ее свежие губы прикасались к его губам.

Раздалось „ура“, выкрики, зазвенели стаканы. Заливаясь, душевно запел баян и все поплыло в широком народном торжестве.

От вина, а еще больше от собственного сознания, что он сегодня герой, Иван улыбался, смеялся и в тон другим подтягивал песню:

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

В разгар пира у окна его остановил Федор Вахмянин, пожилой, обычно молчаливый колхозник.

— Ты гляди, Иван, держи себя с достоинством, голову выше, прямо гляди. Только трус глядит вниз. А то подумают, — ишь из деревни каких пентюхов присылают. Отца нет у тебя, нам пиши в случае чего. Дед у тебя как будто дерзкий на слова, а так себе человек, жалкий. Ну, его и простить можно, много видел, вот и привык унижаться. А ты смотри, не подкачай. Молодой, наш, а какие обиды тебе чинили, так забудь, добра мы все хотели. Наш ты, колхозный, богатырем тебя хотим видеть.

— Да никогда не хвались, противно это. Пусть тебя другие хвалят, а ты не возносись, делай свое дело дальше, лучше.

Шагая глубокой ночью к сборному пункту в ее Иван громко разговаривал с товарищами, высказывал свои мысли, нарочно твердо и широко ступал по земле. Он чувствовал прилив силы, уверенности в себе.

В армии сначала эта уверенность у Ивана внезапно пропала в новой необычной обстановке. Он попал в Краснознаменный Пролетарский полк, составленный из молодых уральских рабочих. Перед этими шумными, веселыми, грамотными ребятами снова жалким сам себя почувствовал Иван. Они разговаривали убедительно, при том же употребляли такую массу новых названий станков, оборудования, так горячо, с такими доводами спорили между собой, что Иван слушал их с напряженным вниманием.

И песни у них были, каких Иван еще не слыхал.

Остались недопиты наши стаканы

За дружеским, шумным столом,

Назавтра тревога поднимет так рано —

Мы в битву, наверно, уйдем.

Мы город знакомый надолго покинем

Для дальней граничной черты,

Кому же достанется девушка в синем,

Кому же достанешься ты.

Где, кто и когда вдолбил ему почтительное отношение ко всякому начальству, неизвестно, только на каждого командира Иван смотрел, как на высшего человека, хотя и знал, что командиры Красной армии это рабочие, крестьяне и их сыновья.

Неудивительно, что его однажды поразил спор в клубе.

— 2000 оборотов для этого станка предел, если не внести рационализации, — горячо убеждал других Василий Чекменев, красноармеец-свердловец, бывший механик.

— У вас предельческий загиб, — смеясь, возразил помощник командира полка по технической части, а затем серьезно сказал, — ручаюсь головой, без изменения конструкции станка дать 2300—2500 оборотов.

— Ну, знаете, я 5 лет знаю эти станки, как свои пять пальцев, — обиделся Чекменев, — хотел бы посмотреть, кто даст 2500 оборотов.

При этом он пожал плечами и состроил презрительную мину. Иван представил, как рассердится помощник командира полка и холодные мурашки побежали у него по спине. Но помкомполка, все так же улыбаясь, добавил:

— Приходите в мастерскую, как-нибудь убедимся, товарищ Чекменев.

— Главное о-б-и-д-е-л-с-я, — думал про Чекменева Иван. — И на кого?! На помощника командира полка, как будто он ровня.

Долгого труда ему стоило понять то, что знал — командиры и бойцы в Красной армии — ровни, и живут они, кроме армейской, еще какой то более широкой жизнью, рассуждают, спорят в часы отдыха.

Апрельским весенним вечером, в выходной день, Иван с Чекменевым поехали на трамвае в кино. На широком асфальтовом тротуаре перед входом в красивое здание толпилось множество людей. Они протолкались в обширное помещение перед кассами. Чекменев быстро окинул взглядом публику и подошел к двум девушкам.

— Вере, Дане — наш горячий привет!

— А вам — пламенный, — ответили, смеясь, девушки.

— Ну, как с билетами?

— Да вот трудно, мы давно здесь, а не можем…

— Сейчас попробую. Да… представляю: мой друг Ваня Дятлов. Прошу любить и жаловать.

Иван не успел оправить шинель, как Вера протянула ему руку. Он неестественно быстро, смущаясь, протянул правую руку, а левая так и осталась у левого бока на ремне.

— А что — левая у вас присохла? — почти серьезно спросила Вера.

Иван окончательно смутился и полуподнял левую руку. Смущение и неловкость его увеличились, отчего девушки громко засмеялись.

Вдруг Даня остановилась; „Ну, Вера, чего на-смех поднимаешь человека?“ Иван с благодарностью взглянул на нее. Вскоре завязалась несложная беседа.

Великолепное фойе с массивными мраморными колоннами, лепным потолком, со свешивающейся гирляндой ярких электроламп произвело на Ивана странное впечатление. От красоты, от массы света веяло строгостью и немного чем-то чуждым. Иван проходил через блестящий зал, рядом с девушками и Чекменевым, как во сне. А любопытные взгляды отдельных посетителей и целых групп еще больше увеличивали его неловкость. Чекменев шел свободно, шутил и, подойдя к большому дивану, развалился на нем, облокотясь на ручку. Рядом сели Вера и Даня, а возле них Иван. Сидя на краешке, прямой, как палка, он чувствовал