Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

— Ваня, — обратился к нему Чекменев, — ты чего, как у тещи на именинах, сидишь. Садись удобнее: мягко, хорошо. Чувствуй себя, как дома, — И только глядя на Чекменева и девушек, слушая их разговор, а порой и сам принимая в нем участие, Иван осваивался.

Подошел одетый в модное серое пальто молодой человек с красивой девушкой. Молотой человек вежливо спросил:

— Скажите, товарищ красноармеец, здесь место свободно?

— Свободно, пожалуйста, — ответил он. А про себя подумал, повеселев: значит, и я здесь немного хозяин, раз такие хорошо одетые люди спрашивают у меня о месте.

После кино девушки попрощались и быстро ушли.

— Куда же они… — Иван тут выругался. — Мы деньги платили…

— Ты чего, — удивился Чекменев. — Пусть идут, они курсантки, им только в выходной в кино удается сходить. Так они обычно сразу три картины успевают посмотреть в один вечер. И дальше он рассказал веселую историю, как девушки однажды перепутали героев всех трех кинофильмов, просмотренных за вечер.

Чекменев не ругал девушек, хотя он заплатил за их билеты. И они вот ушли. Ивану вспомнилось, как он ругал Аленку в первый вечер встречи.

— Удовольствие получили, — рассуждал Чекменев, — притом, же вчетвером, и этим надо быть довольным.

Невольно в памяти Ивана всплыл один эпизод.

После важного поручения Чекменев однажды опоздал к обеду. Обеда ему не досталось. Чекменев сам упросил дневального не доводить об этом до сведения командира — иначе за оставление без обеда дежурных бы „взгрели“. Весь вечер потом Иван присматривался к Чекменеву, старался угадать, хочет ли он есть, обиделся ли, ко Чекменев как ни в чем не бывало занимался своими делами и только с очень серьезным видом рассказывал курсантам о выполненном поручении. Иван должен был признаться себе, что Чекменеву поручение было дороже обеда.

Возвращались в часть пешком. На повороте в пустынную улицу увидали горожанина, который изо всех сил тянул лошадь за узду. Он торопился переехать рельсы трамвая, но передние колеса при каждом рывке стучали о второй рельс, а перескочить не могли. Горожанин ругался, стегал лошадь.

— Жалко, лошадь мучает, — произнес Иван.

— Слушай, гражданин, — крикнул Чекменев, — давай поверни лошадь вдоль рельс, легче переехать сначала одним, потом вторым колесом. Давай, давай, слышишь, а то трамвай скоро пойдет.

Горожанин удивленно посмотрел на красноармейцев, буркнул под нос ругательство, но все же сделал, как велели, и тяжелый воз переехал через рельсы.

Из-за поворота со звоном вылетел яркий трамвай и пронесся вдаль.

— Жалеют только слабые, — обронил, спустя долгое время, Чекменев. — А кто не слабый, тот всегда найдет выход.

Ивану хотелось теперь во всем походить на Чекменева.

* * *

В конце лета, по тревоге, полк поднялся, сел в вагоны и трое суток ехал без перерыва. С конечной станции на автомашинах красноармейцы углубились в степь. Шестую ночь проводили на открытой местности в небольшом одиноком поселении. Шли упорные слухи о враге, о настоящем враге.

Перед рассветом Ивана разбудил Чекменев. Все гудело и ахало.

— Вставай, бери винтовку, наган, гранату.

Цепью взвод вышел в степь. Бродившая в Иване дремота была разогнана усиливающимся гулом. Залегли в выемке, появились саперные лопатки. Окопались. Позади рвались снаряды. В 10 утра солнце жгло нестерпимо. На потном теле неприятно чувствовалось прикосновение складок одежды. Было тяжело. Глаза чуть воспалились. Приподнявшись над окопом, Иван увидел вдали на склонах холмов черные фигуры. Неприятель, враг! Около фигур вырастали чернобелесые столбы земли. Наши бьют! Когда били наши пулеметы, цепи фигурок припадали быстро к земле, но некоторые опускались медленнее. Лишь спустя немного, Иван догадался — убитые!!!

Неожиданно кто-то схватил Ивана за шиворот и пригнул в окоп.

— Ты сдурел, — раздался голос Чекменева, — подобьют тебя!

— Враг же далеко, — обиделся Иван на бесцеремонность.

— Какой далеко, в 30 шагах в окопах замаскировался…

В этот момент застрекотали вражьи пулеметы и совсем близко раздался грозный военный клич на незнакомом языке. Иван было оцепенел.

Властный голос командира привел его к действию.

— За мной, в атаку!

Иван вместе с другими одним прыжком выскочил из окопа. Если бы не общее „ура“ и сознание, что рядом свои, Иван, наверное, бы остолбенел от удивления. Прямо, в шагах тридцати, на окопы мчались люди в чужих мундирах. Рвались гранаты. Почти не сознавая, Иван с напора всадил штык в набежавшего чужака. Потом он бил, колол, но смутно это помнил.

Пришел в себя в занятых окопах врага. Красноармейцы оживленно делились мнениями, замечали, как лучше нанести врагу удар. Иван только слушал. Ошеломленный происходившим, он позже всех разобрался в событии.

К трем часам дня после четырех атак врага, Иван чувствовал себя так, как будто уже несколько лет он воюет здесь. Шутил над пулями, называл их пчелками.

К вечеру атаки и стрельба чуть стихли. Есть не хотелось, но привычка принимать пищу в 4 часа сказалась. Разговор завертелся вокруг обеда, перешел на другие темы. А когда совершенно стихло, все почувствовали утомление, клонило ко сну. Заныли раны, незаметные сгоряча. Оказалось несколько тяжело раненых. Один в бреду повторял: „Огонь, огонь по окопам!.. Где наши батареи?..“ Лежать и сидеть на изготовке надоело. Одиночные выстрелы злили, как ворчливый, но бессильный человек. Ну чего они тявкают.

Хотелось отдохнуть, подумать о пройденном дне. И уже с нетерпением ждали ночи.

Стемнело. К окопам подвалилась ночь. Привезли обед обиженные повара.

— Вы тут, а мы сиди в тылу.

Красноармейцы утешали поваров: — у вас тоже передовая работа, от тыла мы зависим. Несогласные, нехотя, уезжали обратно повара.

Пришел политрук и сделал сообщение. И день всплыл перед бойцами великим днем борьбы за священную родную землю. Настроение поднялось, снова хотелось в бой. Спрашивали: — когда же пойдем в атаку. Ответ был: — не торопитесь! Хладнокровие! Выдержка дает победу.

И, конечно, все оказались здоровыми, когда прибыл врач. Нарочито повеселели даже мрачные и особенно легко задетые раненые. Знали одно, что если врач скажет: ранен, так нужно отправляться в тыл. Кому же хотелось уходить отсюда, из этих окопов, где впервые познали и силу свою и дружество перед общей опасностью? Все же врач выискал двух „травматиков“. Командир приказал им отправляться в госпиталь. Не хотели. Из темноты слышались недовольные голоса: — „Понимаешь, здоров, как бык, а меня в госпиталь — молочко пить, на горшочек меня санитарки в чистых халатах будут сажать“. Было смешно, но второй „травматик“ молчал. Ему тоже не хотелось в тыл, хотя это он убеждал поваров, что в тылу почетная работа.

Командир собрал отделение.

— Вот что, товарищи, прямо