Библиотека Сталина. Вождь и его книги - Джеффри Робертс

что лучше было бы вовсе не заниматься политикой и сохранять «чистые руки». Однако, по его мнению, уклоняться от политики было недопустимо, когда перед вами стоит цель освобождения угнетенных народов. Он утверждал, что, вступая в политику, человек больше не действует в собственных интересах, а полностью подчиняет себя государству, которое требует беспощадности[463].

Рассказал он Роллану и про «кремлевское дело»:

У нас есть правительственная библиотека, и там имеются женщины-библиотекарши, которые ходят на квартиры наших ответственных товарищей в Кремле, чтобы держать в порядке их библиотеки. Оказывается, что кое-кого из этих библиотекарш завербовали наши враги для совершения террора. Надо сказать, что эти библиотекарши по большей части представляют из себя остатки когда-то господствующих, ныне разгромленных классов – буржуазии и помещиков. И что же? Мы обнаружили, что эти женщины ходили с ядом, имея намерение отравить некоторых наших ответственных товарищей[464].

Согласившись с предложением Ежова, Сталин решил провести открытый процесс по делу Каменева, Зиновьева и четырнадцати прочих лиц, обвиненных в организации и руководстве «антисоветским объединенным троцкистско-зиновьевским центром». «Центр» обвинялся в убийстве Кирова и в подготовке террористических атак на лидеров Советского государства. Сталин вместе с государственным обвинителем Вышинским подготовил детальное обвинение, и процесс состоялся в Москве в августе 1936 года. Признавшие вину по всем пунктам, все шестнадцать подсудимых были признаны виновными и расстреляны. Троцкому и его сыну Льву Седову смертный приговор был вынесен заочно.

Как метко подвела итог этим событиям Уэнди Голдман[465], «дело, начавшееся в декабре 1934 с бытового убийства, совершенного одиночкой, разрослось до шестнадцати обвиняемых, многочисленных террористических заговоров с целью убийства, участия иностранных шпионов и контактов с фашистами. Изначальная задача по поиску и наказанию убийцы Кирова превратилась в национального масштаба борьбу с бывшими представителями левой оппозиции»[466].

Обвинительный процесс против Зиновьева и Каменева соответствовал устоявшейся и тщательно отработанной советской традиции, частично вдохновленной политическими судами над революционерами, проводившимися в царской России в конце XIX века[467]. На первом подобном советском процессе в 1922 году были осуждены лидеры партии эсеров, обвиняемые в организации вооруженной борьбы и подрывной деятельности против государства. В том же году состоялся процесс над священниками и мирянами, сопротивлявшимися большевистской экспроприации церковных ценностей. В 1928 году был проведен суд над большой группой инженеров и управленцев из городка Шахты (Северо-Кавказский край)[468], обвиняемых во вредительстве и саботаже. На «процессе Промпартии» в 1930 году группа советских ученых и инженеров обвинялась в сговоре с иностранными государствами с целью подрыва экономики СССР. В 1931 году в рамках дела «союзного бюро меньшевиков» были осуждены экономисты за срыв программы первой пятилетки. В 1933 году шесть британских сотрудников электропромышленного предприятия «Метро-Виккерс» были судимы в рамках «процесса инженеров» за экономические диверсии и шпионаж.

Но обвинения, выдвинутые в адрес Каменева и Зиновьева в 1936 году, были значительно серьезнее, ведь эти деятели принадлежали к лидерам «старых большевиков» и в свое время являлись ближайшими товарищами Сталина. Это было грубое политическое представление, недвусмысленный посыл которого заключался в том, что даже высшие руководители могли оказаться предателями и что ни один враг системы не сможет скрыться от органов государственной безопасности.

В 1937 году Сталиным был срежиссирован процесс «параллельного антисоветского троцкистского центра» – якобы резервной троцкистской ячейки, созданной на случай раскрытия «троцкистско-зиновьевского центра». Главными подсудимыми были назначены бывший заместитель наркома тяжелой промышленности Георгий Пятаков, бывший редактор «Известий» Карл Радек и бывший заместитель наркома иностранных дел Григорий Сокольников. Их, а также еще четырнадцать человек, обвинили в измене, шпионаже и вредительстве. В вину им вменялось стремление захватить власть и восстановить капитализм в СССР после военного поражения страны от Германии и Японии. Большинство обвиняемых, в основном бывшие троцкисты, были приговорены к смертной казни по итогам суда, основанного лишь на их собственных признаниях. В ходе процесса подсудимые также оговорили лидеров так называемой правой оппозиции – Николая Бухарина и бывшего председателя Совета народных комиссаров Алексея Рыкова. Оба были исключены из партии в марте 1937 года, что открыло путь к их аресту и последующему проведению третьего и последнего из крупных московских показательных процессов – суда над «право-троцкистским блоком» год спустя. На этом, третьем московском процессе Рыков и Бухарин надлежащим образом признались в сговоре с иностранными державами с целью свержения советской власти и вместе с остальными девятнадцатью обвиняемыми были признаны виновными и расстреляны[469]. Третий из руководителей так называемой правой оппозиции, бывший лидер советских профсоюзов, Михаил Томский избежал столь ужасной участи, застрелившись в августе 1936 года.

Нет оснований предполагать, что Сталин действительно верил в абсурдные обвинения, предъявляемые бывшим членам советской политической элиты, или в их фантастические самооговоры в ходе процессов. Но, перефразируя известное высказывание о сторонниках президента Дональда Трампа, Сталин относился к признаниям серьезно, однако не воспринимал их буквально. Вероятно, его убежденность в существовании антисоветского заговора была непоколебима, а достоверность конкретных деталей признаний являлась для него вопросом второстепенным.

В своем анализе истории Большого террора Джон Гетти и Олег Наумов[470] проводят различие между Ежовым, искренне верившим в существование врагов, на которых он охотился для Сталина, и Бухариным, который решил услужить Сталину своим фальшивым признанием в том, что он якобы сам и является таким врагом. Ежов, назначенный главой НКВД в 1936 году, воспринимал официальный нарратив как описание реальности; для Бухарина это был конструкт, драма, в которой ему была уготована роль жертвы во благо стабильности советской системы[471]. Взгляды Сталина, судя по всему, лежат где-то между двумя этими крайностями. Он верил в реальность антисоветского заговора, как и Ежов, но он также понимал, что истина сложнее и противоречивее выстроенного им фасада публичных процессов.

В феврале-марте 1937 года на пленуме ЦК была дана отмашка к началу массовых политических и общественных чисток в СССР. Только за период 1937–1938 годов было проведено полтора миллиона политических арестов и сотни тысяч казней. Сталин заявил на пленуме, что вредительская и диверсионно-шпионская работа троцкистов задела в той или иной степени почти все организации – как хозяйственные, так и административные и партийные.

Партия недооценила те угрозы, с которыми Советское государство столкнулось, оказавшись в «кольце капиталистов», заявил Сталин, отдельно выделив проникновение в СССР многочисленных империалистических диверсантов, шпионов, вредителей и убийц. Притворяясь верными коммунистами, троцкисты «обманывали наших людей политически, злоупотребляли доверием, вредили втихомолку и открывали наши государственные секреты врагам Советского Союза».

Сила партии, по словам Сталина, лежит в ее связи с массами. Для иллюстрации он привел античный греческий миф об Антее, сыне