Библиотека Сталина. Вождь и его книги - Джеффри Робертс

Партия в последнем счете всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату… У англичан есть историческая пословица: права или не права, но это моя страна. С гораздо большим историческим правом мы можем сказать: права или не права в отдельных частных конкретных вопросах, в отдельные моменты, но это моя партия[447].

Процесс демонизации любого инакомыслия внутри партии двигался постепенно, на протяжении нескольких лет. Изначально инакомыслящих обвиняли в «мелкобуржуазности» – то есть неумышленной контрреволюционности. Позднее оппозиции открыто клеймились как антипартийные, активно действующие контрреволюционные силы.

Одной из широко распространяемых работ с критикой Троцкого была написанная Семеном Канатчиковым в середине двадцатых годов «История одного уклона». Троцкий изображался в этой книге как полный индивидуалист, отвергнувший партийную дисциплину и собравший вокруг себя «одиночек», склонных к истерикам и панике. Мы не знаем, читал ли Сталин эту книгу, однако ее экземпляр определенно был в его коллекции наряду с другими работами Канатчикова[448].

В 1928 году Троцкого сослали в Алма-Ату за «контрреволюционную деятельность», однако ему разрешалось вести переписку со своими сторонниками. Обвиненный затем в «антисоветской» деятельности, в 1929 году он был изгнан в Турцию и в 1932-м лишен советского гражданства.

После выдворения из Советского Союза Троцкий опубликовал ряд значимых книг: «История русской революции» (1930), «Моя жизнь» (1930), «Перманентная революция» (1931), «Преданная революция» (1936) и «Сталинская школа фальсификаций» (1937). Помимо немецкого издания книги Троцкого о фашизме 1931 года в остатках сталинской библиотеки не было обнаружено ни одной работы Троцкого из тех, что были опубликованы после его изгнания. Дмитрий Волкогонов заявлял, что Сталин прочитал «Преданную революцию» за одну ночь, «бурля от гнева», однако тому не предоставлено никаких доказательств[449]. Стивен Коткин отмечал, что «всемогущий диктатор… собирал все книги Троцкого и о Троцком в отдельном шкафчике своего кабинета на своей Ближней даче» – чему также не приводится никаких свидетельств[450]. Безусловно, Сталин был хорошо осведомлен о деятельности Троцкого за границей и о его попытках поддерживать связь с оставшимися в СССР оппозиционерами. Он также получал от органов внутренних дел подробные отчеты о репрессиях в отношении так называемых «троцкистских групп»[451].

Сталинский террор

В начале 1930-х годов Сталин, судя по всему, скорее насмешливо относился к угрозам со стороны Троцкого и троцкизма. «Господа из лагеря троцкистов болтали о „перерождении“ Советской власти, о „термидоре“, о „неминуемой победе“ троцкизма, – говорил Сталин делегатам XVI съезда партии в июне 1930 года. – А что на деле получилось? Получился распад, конец троцкизма»[452]. В своем письме 1931 года в редакцию журнала «Пролетарская революция» Сталин выражал озабоченность не силой троцкизма, а тем, что его ошибочно причисляют к коммунистическим фракциям, когда «на самом деле троцкизм есть передовой отряд контрреволюционной буржуазии»[453]. В интервью Эмилю Людвигу в декабре 1931 года Сталин настаивал, что советские рабочие в основном забыли Троцкого, а если и вспоминают его, то «…со злобой, с раздражением, с ненавистью»[454]. На XVII съезде партии, также известном как «Съезд победителей», Сталин говорит о Троцком лишь то, что «разбита и рассеяна антиленинская группа троцкистов. Ее организаторы околачиваются теперь за границей на задворках буржуазных партий»[455].

Беспечное самодовольство Сталина пошатнулось после того, как в Ленинграде в декабре 1934 года был застрелен секретарь ЦК ВКП(б) Сергей Киров. Сталин немедленно отправился в Ленинград, чтобы лично присутствовать на допросе убийцы, Леонида Николаева. По пути в Ленинград Сталин составил черновик постановления, аннулировавшего права обвиняемых в терроризме и ускорявшего делопроизводство и исполнение приговора обвиняемым в терроризме. Это постановление[456] стало юридической основой для тысяч расстрельных приговоров, приведенных в исполнение в рамках череды государственных репрессий против политических оппонентов Сталина[457].

Николаев, судя по всему, был одиночкой, который застрелил Кирова по мотивам личной неприязни. Но до сих пор выдвигаются предположения, что за убийством Кирова стоит сам Сталин. Как и большинство конспирологических теорий, окружающих личность Сталина, она не имеет весомых подтверждений[458]. Даже Троцкий не считал, что убийство организовано Сталиным, хотя он вполне справедливо выражал опасения, что оно будет использовано как оправдание репрессий против оппозиции[459].

Впрочем, у Сталина была собственная конспирология – он считал, что Киров стал жертвой «зиновьевцев». 16 декабря Каменев и Зиновьев были арестованы. 29 декабря Николаев и тринадцать его предполагаемых сообщников были казнены, а Каменев и Зиновьев приговорены к тюремному заключению за подстрекательство к убийству. В 1935 году сотни бывших «зиновьевцев» были арестованы, и масштаб расследования был расширен таким образом, чтобы в рамках него была возможность привлечь и бывших троцкистов.

В признании, которое выбили из Зиновьева, он заявлял: «…беда в том, что все наше положение, раз мы не сумели по-настоящему подчиниться партии, слиться с ней до конца, проникнуться к Сталину теми чувствами полного признания, которыми прониклась вся партия и вся страна, раз мы продолжали смотреть назад, жить своей особой „душной жизнью“ – все наше положение обрекало нас на политическую двойственность, из которой рождается двурушничество»[460].

К июню 1935 года генеральный комиссар госбезопасности Ежов подготовил для Центрального комитета партии доклад, в котором Каменев, Зиновьев и Троцкий назывались «…не только вдохновителями, но и прямыми организаторами как убийства товарища Кирова, так и подготовлявшегося в Кремле покушения на товарища Сталина»[461].

Вторая часть обвинения была связана с так называемым кремлевским делом, которое началось с того, что трое кремлевских уборщиков признались в распространении «клеветнической информации» о государстве и его лидерах. Среди тех, кто был обвинен в антисоветской деятельности, были три библиотекаря, работавшие в государственной библиотеке Кремля. Всего арестовали 110 сотрудников обслуживающего персонала Кремля, 108 из них приговорили к ссылке или тюрьме, двоих расстреляли[462].

Сталину нравилось преподавать уроки realpolitik мягкотелым западным интеллектуалам: так, в июне 1935 года он сообщил знаменитому французскому писателю Ромену Роллану, что сотня вооруженных агентов Германии, Польши и Финляндии была расстреляна за планирование террористических атак на Кирова и прочих советских лидеров:

Такова уж логика власти. Власть в подобных условиях должна быть сильной, крепкой и бесстрашной. В противном случае она – не власть и не может быть признана властью. Французские коммунары, видимо, не понимали этого, они были слишком мягки и нерешительны, за что их порицал Карл Маркс. Поэтому они и проиграли, а французские буржуа не пощадили их. Это – урок для нас.

Сталин продолжил заявлением, что убийства неприятны советской власти и являются грязным делом. Он полагал,