Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер

перестали быть жестами, именно потому что теперь они не совершаются «по своей воле». Когда же кто-нибудь «дает себе волю», он узнает себя также извне и тем самым обретает себя, потому что тогда он совершает жесты, присущие только ему. Антиномия между «распуститься» и «дать себе волю» заметна в случае курения трубки, потому что когда курят трубку, тогда в своем поведении сообразуются со «свободно выбранным», специфическим предметом, то есть ограничивают свое поведение параметром, и таким образом становится засвидетельствована собственная экзистенция. Именно это доставляет удовольствие: свободно и без цели засвидетельствовать самого себя в рамках выбранного для этого параметра; узнать самого себя по собственному стилю; а затем все остальные жесты (например, жест письма или беседы с другом) погрузить в этот стиль. Быть может, теперь станет понятным известное утверждение, что человек – это стиль. Иными словами, курение трубки – это жест, который позволяет проявить себя вовне, то есть найти себя в мире по своему собственному стилю. Именно это и подразумевается ответом «курение трубки приносит удовольствие».

Такое удовольствие может быть определено только как «эстетическое», и потому можно сказать, как было сказано выше о смысле слова «искусство», что ритуальные жесты – это феномен творческой жизни. Слово «искусство» подразумевает жест, посредством которого вот-бытие «дает себе волю проявиться вовне», когда оно свободно и безо всякой цели свидетельствует о себе в рамках избранного для этого параметра. Значит, «художественная жизнь» – это та форма жизни, для которой важен стиль, в котором совершаются жесты. «Художественная жизнь» живет не для того, чтобы изменить мир или быть в мире с другими, но для того, чтобы найти себя в мире. Жест курения трубки – прекрасный пример такого рода жизни, потому что ему, в отличие от большинства других жестов «художественной жизни» (например, танца или молитвы), преобразование мира или стремление к другим людям перестают быть важны и вообще едва ли играют роль. Как предстоит показать, своей эстетической чистотой жест обязан тому обстоятельству, что он профанен.

Когда речь идет о художественной жизни, обычно мы думаем не о жестах вроде курения трубки, а скорее о жестах вроде игры на лютне, фотографирования или стихосложения. Почему так? Если художественная жизнь – это форма жизни, при которой человек «дает себе волю проявиться вовне», следует, когда о ней заходит речь, задуматься как раз о жестах вроде курения трубки. Причину непонимания сущности художественной жизни следует искать в том, как в западной истории развивалось понятие «искусство». На Западе «искусство» стало своего рода трудом, который, как и всякий труд, нацелен на произведение. Оно даже превратилось в высшую разновидность труда, потому что от него ждут «новаторства», то есть создания «новых» произведений. В то же время «искусство», по сути, превратилось в своего рода метод коммуникации, потому что от него, как и от всякой коммуникации, ожидают, что оно будет нечто сообщать другим людям. Оно даже превратилось в высшую разновидность коммуникации, потому что от него ждут «оригинальности», новой информации. По причине этого развития существенное в искусстве, а именно «эстетическое» проявление себя вовне, отошло на задний план, и потому, когда речь идет об искусстве, обычно жесты вроде курения трубки не приходят на ум. Иными словами, в ходе исторического развития на Западе сущность художественной жизни была предана забвению. И всё же пример негритянского искусства может вновь напомнить об этой сущности.

Собственно говоря, можно утверждать, что жесты, которые у темнокожего населения Африки и Америки считаются выражением художественной жизни – например, игра на барабанах, танец и изготовление масок – гораздо больше напоминают наше курение трубки, чем нашу живопись. То, что происходит во время изготовления маски, можно описать так: для выполнения своего жеста резчик располагает особым материалом, особыми инструментами и особым образцом. В этом смысле его жест «стереотипен». Он, в отличие от западного ваятеля, не пытается экспериментировать с новыми материалами или инструментами, не пытается «превзойти» образец, он пытается в рамках данного материала, данных инструментов и данного образца выразить свое специфическое своеобразие. Искусство темнокожих поэтому не статичное, как мы иногда склонны думать, не однообразное повторение форм, но в нем – быть может, в большей степени, чем в западном искусстве, – получает выражение индивидуальный стиль. И, вероятно, это так, потому что образцы жестов принимаются как ограничивающие параметры. Именно потому, что негритянское искусство не является «историчным» в нашем смысле слова, оно позволяет не изменить мир или осуществить коммуникацию, а реализовать индивидуальный стиль. В этом существенном смысле оно «чище», чем западное искусство.

Правда, обыкновенно говорят, что негритянское искусство – это аспект религиозной жизни. Они бьют в барабаны, чтобы привлечь богов, дабы те вселились в человеческое тело; они танцуют, чтобы прогнать духов из тел; они вырезают маски, чтобы сделать танцы более результативными. При этом речь идет о недопонимании. Конечно, верно, что звук барабанов, танцы и маски можно использовать и в магических, «религиозных» целях. Но неверно, что эти жесты служат исключительно упомянутым целям. Неверно, что негритянское искусство служит магии, верно обратное: магия – это одна из возможностей, доступных негритянскому искусству. Магия – это не «объяснение» негритянского искусства, наоборот: негритянское искусство объясняет магию. Негритянское искусство – это самоцель: в барабаны бьют, потому что это приносит удовольствие, потому что человек погружен в жест. Тот факт, что звук барабанов побуждает богов вселяться в человеческое тело, как раз представляет собой следствие игры на барабанах и без нее невозможен, но если бы человек стал бить в барабаны только с этой целью, тогда действие перестало бы быть «чистым». Негритянское искусство открывает пространство, которое может занять магия, однако магия – одно из следствий, а не причина художественной жизни. Это позволяет лучше понять, что здесь имеется в виду под словом «религия».

Когда человек бьет в барабаны, чтобы призвать бога, он совершает жест художественной жизни, потому что он выражает свой собственный стиль внутри границ, заданных звуком барабанов, колотушек и ритма. Быть может, люди, которые в ночном Рио-де-Жанейро попеременно барабанят друг другу с разных холмов, узнают друг друга именно по манере звукоизвлечения. Это значит, что человек обнаруживает себя в производимых им ритмах, покуда те потоком льются из него в мир. Именно это узнавание-самого-себя в мире вынуждает бога снизойти. Говоря точнее, бог проявляется не в барабанном ритме, а в самопознании, которое обретается в эстетическом жесте. Бог – это «эстетический» феномен, то есть он есть одно из переживаний человека, который «дает себе волю проявиться вовне». Когда человек играет на барабанах, он переживает самого себя в «экстазе» (то есть