Измена. На бис! - Ася Вернадская

— Ты богиня, — говорит он. — Просто богиня. Я серьёзно, Ада, это лучшее, что я видел.

— Ещё не вечер, — смеюсь я, вытирая пот с лица полотенцем. — Второй акт сложнее.

— И ты его сделаешь, — уверенно говорит Костя.

— Второй акт через двадцать минут! — объявляет помощник.

За кулисами творится привычный хаос. Монтировщики грохочут декорациями, осветители выкрикивают последние указания, кто-то репетирует в углу.

Я стою у выхода к сцене, стараюсь дышать ровно. Сердце постепенно сбавляет темп, пульс уже не бьётся в висках, а ровно пульсирует где-то глубоко в груди.

Рядом то и дело проходят балерины. Маша задерживается на секунду, сжимает мою руку:

— Ты молодец!

Киваю. Другие просто кивают на ходу, кто-то желает удачи вслух, кто-то — только взглядом. Я отвечаю тем же, но мысли уже там, на сцене.

Остаётся десять минут. Пора.

Бегу в гримёрку. Дверь распахиваю с ходу. И замираю.

На манекене, прямо напротив зеркала, висит ОНО. Платье, которое Наталья Петровна — наша кудесница, волшебница, святая женщина — подобрала вместо вчерашнего, изрезанного в клочья.

Вчера, когда я увидела лохмотья, думала — всё. Конец. Выходить не в чем. А сейчас я вижу идеальное платье. Шёлк переливается под лампочками, лиф сидит как влитой, юбка ложится мягкими волнами. Будто это платье шили на меня.

— Спасибо вам, — шепчу в пустоту.

Наталья Петровна уже ушла, у неё своих забот под завязку. Я её обязательно отблагодарю после спектакля.

— Выход через пять минут! — орёт помощник режиссёра в коридоре.

Выдыхаю. Смотрю на своё отражение.

— Пошли, — говорю ему. И себе.

Я стою за кулисами, разминаюсь. Костя подходит, мы ещё раз проговариваем сложные поддержки. Всё идеально. Я готова.

— Твой выход, Ада.

Выхожу на сцену.

Музыка льётся, я делаю первые па. Всё идёт идеально. Я чувствую каждую мышцу, каждое движение, каждый вздох. В зале тишина, зрители затаили дыхание, следят за каждым моим жестом. Это то, ради чего я живу. Это то, что никто не сможет у меня отнять.

Я делаю пируэт. Один, второй, третий. Всё складывается как нельзя лучше.

Следующее движение требует выхода к самому краю сцены, туда, где оркестровая яма зияет темнотой. Я знаю это место, танцевала здесь сотни раз. Край сцены, за которым пустота.

Разбегаюсь, чувствуя, как мышцы работают слаженно, как воздух обтекает тело. Ещё секунда, и я сделаю прыжок. И вдруг — странное ощущение под ногами.

Что-то не так. Пол будто чуть-чуть проваливается под левой ногой. Секундная заминка, я пытаюсь переставить ногу, найти опору. Доска подо мной шатается, скользит.

Я смотрю вниз и вижу, как край сцены отходит в сторону.

Это не случайность. Доска сдвинута, крепления ослаблены. Кто-то специально сделал так, чтобы в этом месте пол провалился.

Но поздно.

Край сцены исчезает. Нога не находит опоры. Я лечу вниз, в темноту оркестровой ямы.

Крик отчаяния вырывается из груди. Мне кажется, что кричу не я.

Оркестр продолжает играть. Потом резко смолкает. Крики из зала. Суета. Голоса.

А потом — ничего.

Глава 44

Первое, что я чувствую — боль. В голове проносится одна мысль: «Всё. Конец».

В глазах темнота и звон в ушах. Потом он сменяется шумом — голоса, крики, топот. А затем взрыв где-то в ноге, отдаёт в спину, в голову, в каждую клетку тела. Я не могу сдержать стон.

Голоса. Много голосов. Кто-то кричит, кто-то зовёт по имени. Я пытаюсь открыть глаза, но веки тяжёлые, словно свинцовые. Сквозь ресницы пробивается яркий, слепящий свет, от которого хочется зажмуриться снова.

— Ада! Ада, ты слышишь меня?

Голос Маши. Она где-то рядом, её рука гладит меня по плечу, осторожно, боясь сделать больно.

— Слышу, — шепчу я, и собственный голос кажется чужим, далёким.

— Не двигайся, скорая уже едет! Сейчас врачи приедут, только лежи смирно.

Я пытаюсь понять, что со мной. Тело будто не моё. Где-то в ноге пульсирует тупая боль, но она словно не здесь, не со мной, а где-то на периферии сознания. Надо мной, на краю сцены, собираются люди. Я вижу их силуэты на фоне софитов. Тёмные, встревоженные фигуры, которые машут руками, кричат, суетятся.

И одна фигура стоит чуть поодаль, скрестив руки на груди. Я не вижу лица, но знаю, кто это. Милана. Она не бежит помогать, не охает, не зовёт врачей. Просто стоит и смотрит вниз. Но сейчас мне всё равно. Слишком больно, слишком много всего, чтобы думать о ней.

Чьи-то руки подхватывают меня, перекладывают на носилки. Я вскрикиваю, когда боль в ноге становится нестерпимой, и кто-то говорит: «Потерпите, сейчас легче станет». В лицо светят фонариком, задают вопросы: «Как вас зовут? Где болит? Что случилось?», на которые я отвечаю невпопад, потому что мысли путаются, не могу собрать их в кучу. В голове каша.

Носилки поднимают. Я вижу над собой чужие лица, а потом одно становится знакомым. Коля прорывается сквозь толпу, расталкивая зевак, лицо бледное, сосредоточенное. Видимо, успел обежать через служебный вход, пока скорая подъезжала. Он подходит к носилкам, берёт меня за руку.

— Я с ней, — говорит он врачам твёрдо. — Я её друг, я поеду с ней.

Врач кидает быстрый взгляд, пожимает плечами — мол, ваше дело. Меня загружают в машину, Коля запрыгивает следом, садится рядом, не отпуская мою руку.

— Ничего, — говорит он спокойно. — Сейчас доедем, там разберутся. Главное, что жива. Ногу сломала — это не смертельно.

Я перевожу взгляд на него и почему-то верю. С ним и правда не страшно.

Врачи переговариваются, возятся с капельницей, на секунду отворачиваются. Коля наклоняется ближе, почти касаясь губами моего уха.

— Ада, — шепчет он. — Только не умирай, слышишь?

Он прижимается губами к моей руке, к костяшкам. Целует каждый палец.

Сирена, тряска, боль, которая то накатывает, то отступает. Коля всё время рядом, иногда что-то говорит, но я не разбираю слов. Просто слышу его голос и чувствую его руку в своей.

Через мгновение сознание гаснет.

Сознание возвращается рывком.

Белая палата, белый потолок, белый свет, лампа дневного света гудит где-то над головой. Левая нога зафиксирована, приподнята, в гипсе. Голова тяжёлая, словно после долгого сна, но мысли уже проясняются.

Коля сидит на стуле у окна, откинувшись на спинку, закрыв